Серия «Из городских дворов»

Каждое утро начиналось с одного и того же движения: рука нащупывала телефон на тумбочке, выключала будильник, а ноги сами несли на кухню. Чайник, две ложки растворимого кофе, бутерброд с сыром. Пока вода закипала, он обычно стоял у окна в застиранном темно-синем халате и старых синих тапках, смотрел на серый прямоугольник двора и слушал, как внутри закипает совсем другое, привычное, липкое чувство вины.

Глядя на застрявшие в тумане дома, Олег каждый раз обещал себе, что с понедельника всё изменится. Записаться в зал, почитать книгу, овладеть хоть каким-то новым навыком, вытащить себя из этого серого киселя. У него ведь совсем не оставалось времени, дни пролетали, сливаясь в один бесконечный тусклый кадр, молодость тихо уходила сквозь пальцы, пока он просто стоял и смотрел в окно. Но стоило допить кофе, как эта тревога снова притуплялась. На смену фоновому стыду приходило тихое, почти уютное облегчение. Ему нравилась эта стабильность. В ней было безопасно. Никаких рисков, никаких неудач, никаких сложных решений. Понятный мир, где всё давно решено за него.

Потом включался привычный автопилот: темно-зеленая куртка, наушники с вечно путающимся проводом, скрипучий лифт. У подъезда почти всегда стояла соседка со своей собакой, Олег выходил во двор, кивал ей и поворачивал налево, к метро. На работе тот же знакомый стол у колонны, кулер, пара коротких перекуров с коллегами, на которых обсуждали всё ту же погоду. Вечером нужно зайти в магазин у дома за полуфабрикатами и кефиром, включить фоном какой-нибудь сериал, запустить стирку и лечь спать. Это была удобная, понятная жизнь, где фоновый стыд за нереализованность компенсировался полным покоем.

В метро во вторник качало сильнее обычного. Олег привычно разглядывал свое отражение в темном стекле вагона, когда сидевший напротив парень вдруг потянулся к карману. Он достал наушники и стал терпеливо распутывать кабель. Олег мельком глянул на его руки. Штекер был перекручен и обмотан белым пластырем. Провод сходился точно в такой же редкий, кривой узел, который сам Олег завязал пару дней назад от безделья. Парень медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Это длилось не секунду и не две. Они смотрели друг другу прямо в глаза сквозь шум поезда долгие, бесконечные полминуты, пока оба синхронно, с точностью до миллисекунды, не отвели взгляд в сторону и не повернули головы к дверям.

На следующий день Олег возвращался домой чуть позже. Поднимаясь к себе, он услышал шаги на пролет выше. Они звучали странно гулко, в точности попадая в его собственный шаг. Олег остановился, звук сверху замер на той же полуноте. Олег высунул голову меж перил и заглянул в узкую щель пролета.

Сверху, перегнувшись через поручень на пролет выше, на него смотрел незнакомец. У него было блеклое, абсолютно обычное лицо, но он выглядывал ровно под тем же углом. Их взгляды скрестились. Олег медленно отстранился от перил, затаив дыхание, и сделал пару осторожных шагов вверх. Сверху тут же раздались точно такие же два аккуратных шага. Олег снова выглянул в пролет, незнакомец поднялся на этаж выше и снова смотрел прямо на него через металлические поручни, в точности повторяя его позу.

Липкий, животный страх мгновенно сжал горло. Олег сорвался и вниз вверх по лестнице к своей квартире. За его спиной тут же грохотом отозвались точно такие же частые, быстрые шаги, настигающие его пролет за пролетом. Олег влетел в квартиру, захлопнул дверь на все замки и в полной панике приник к дверному глазку, выравнивая сбитое дыхание. В линзе глазка была лишь пустая, освещенная желтым светом площадка. Ни шагов, ни шорохов. Олег отступил в темноту прихожей и простоял так минут двадцать, сжимая в кармане ключи. Лишь к ночи он немного успокоился, убедив себя, что у него просто сдали нервы от усталости, а человек на лестнице это обычный сосед, который испугался не меньше его.

В пятницу вечером, пытаясь окончательно стряхнуть остатки паранойи, Олег выскочил на пару минут во двор выбросить мусор. У контейнеров стоял парень, бросавший в бак точно такой же черный пакет. Олег остановился как вкопанный. На парне была темно-зеленая куртка той же марки, из кармана торчал провод наушников, а походка при подходе к бакам была один в один олеговской.

— Слышь, ты че за мной повторяешь? — нервно выкрикнул Олег, делая шаг вперед. — Что за хуйня вообще? Ты кто такой?

Парень резко развернулся, зло уставившись на него:

— Ты ебнулся, мужик? Отъебись от меня!

— Да ты на себя посмотри! Ты одет блядь один в один как я! — настойчивее и уже с агрессией нажал Олег, сжимая кулаки от захлестнувшего адреналина.

Парень молча сунул руку в карман, вытащил небольшой складной нож и с сухим щелчком выбросил лезвие.

— Я тебе еще раз говорю: съеби отсюда, пока я тебя не расписал, — жестко и тихо прошипел он, сделав шаг навстречу.

Олег мгновенно опешил, поднял руки и попятился назад:

— Ладно, ладно... Извини. Ошибся.

Он почти побежал обратно к подъезду. Поднимаясь в квартиру, Олег клял себя за дурость. Ну конечно, глупость какая-то. Синяя куртка из масс-маркета есть у половины города, пакеты для мусора одинаковые у всех, а он уже бросается на людей как сумасшедший. Ему действительно нужно было просто отдохнуть.

В субботу вечером Олег пошел за продуктами. В круглосуточном у дома было тихо. Олег привычно взял батон аютинского и упаковку сосисок, повернулся к кассе и прямо перед собой увидел мужчину. В его корзине лежали точно те же продукты. Когда кассирша назвала сумму, мужчина тянулся за кошельком, и Олег с ужасом заметил, что тот достает купюру точно из того же потайного кармашка, слегка надводя пальцем потертый шов. Человек развернулся, и их взгляды снова встретились. Незнакомец чуть накренил голову, в точности копируя кивок, которым Олег каждое утро одаривал соседку с собакой.

А в воскресенье вечером реальность окончательно разорвалась в клочья.

Олег вернулся в квартиру из магазина, провернул ключ и защелкнул верхний замок. Из узкой прихожей через дверной проем ему открывался прямой вид на кухню. И прямо там, в тусклом свете уличного фонаря за окном, Олег увидел Его.

У окна стоял второй Олег.

Он был одет точно в то, в чем сам Олег ходил каждое божье утро: тот самый застиранный темно-синий халат и старые синие тапки. Но это был не человек. У существа абсолютно отсутствовало лицо, на месте глаз, носа и рта гладко натягивалась бледная, восковая кожа, словно манекен обтянули плотным слоем полиэтилена. И все же эта тварь двигалась. Она стояла у окна и ровно, секунд в секунду, повторяла утренний ритуал Олега: опустила руку с воображаемой кружкой и чуть накренила гладкую голову налево.

У твари не было рта, но из глубин ее восковой груди раздался хриплый, идеальный дубликат голоса самого Олега:

— Спасибо. Дальше... я сам.

Оно осталось стоять неподвижно, не сводя своего гладкого, безликого черепа с коридора.

Олега обдало ледяным потом. Мозг отказывался складывать происходящее в разумную картину, но дикий, первобытный инстинкт орал об одном: эта жизнь, этот дом, эти утренние привычки и вечерние маршруты больше ему не принадлежат. Все, чем он жил последние годы, превратилось в чужую, отчужденную территорию.

Не отводя взгляда от безликой фигуры у окна, Олег медленно, на ощупь, нащупал за спиной дверную ручку. Судорожно вывернул ключ, рывком распахнул дверь и выскочил на лестничную клетку прямо в кроссовках и куртке, бросив пакет с продуктами на пороге.

Он перепрыгивал через ступени, сам не понимая, куда несут ноги. В голове стоял сплошной гул, горло жгло от частых, рваных вдохов. Пролеты слились в одну серую спираль. Олег вылетел из подъезда, на ходу зацепился курткой за доводчик, сорвал ткань и, даже не обернувшись, рванул в темноту дворов. Вокруг всё казалось размытым, нереальным: вспыхивали и гасли светящиеся окна, гремели мусорные баки, лай чьей-то собаки прорезал ночь где-то совсем рядом.

Олег бежал не разбирая дороги. Встречные прохожие превращались в темные силуэты, от которых он шарахался на проезжую часть под визг автомобильных тормозов. Какая-то машина злобно загудела, он свернул в незнакомый переулок, выскочил к павильону метро, но тут же отшатнулся, ему казалось, что на эскалаторе его уже ждет парень в зеленой куртке.

Вместо этого Олег побежал дальше по улице, пока в глаза не ударил яркий неоновый свет междугороднего автовокзала. Он заскочил внутрь, ошибся с платформой, дважды налетел на каких-то людей с сумками, даже не извинившись, и ткнулся в первое попавшееся окошко кассы. Пальцы судорожно выгребли из кармана смятые купюры.

— Ближайший... Куда угодно, прямо сейчас! — прохрипел он, задыхаясь.

Женщина в кассе посмотрела на него как на сумасшедшего, но протянула бумажный билет. Олег даже не дочитал название города. Он буквально вывалился на перрон, втиснулся в закрывающиеся двери старого, пахнущего соляркой автобуса и забился на самое дальнее кресло в конце салона.

Первые три дня в чужом промышленном городке слились в один лихорадочный полусон. Олег почти не размыкал глаз, но так и не смог нормально поспать. Наличные быстро таяли. Первую ночь он кое-как пересидел в круглосуточном зале ожидания, но на второй день ему показалось, что охранник у дверей слишком уж знакомо потирает подбородок, точно так же, как сам Олег, когда задумывался. Он тут же ушел. На третью ночь денег хватило только на койку в сомнительном хостеле на окраине. Там он даже не раздевался, просидев всю ночь на краю матраса с распахнутыми глазами и прислушиваясь к каждому шороху за тонкой перегородкой.

Паранойя медленно, но верно подтачивала рассудок. Мысль о том, что его отслеживают по привычкам, превратилась в единственную логику его существования.

На четвертый день Олег понял: его выдает одежда. Зеленая куртка это маяк. Зеленая куртка была на нем, когда всё началось.

Он блуждал по задворкам вещевого рынка, где у мусорных контейнеров валялись горы драных коробок и прелых тряпок. За баками стоял ржавый контейнер с браком. Олег подошел к нему, шарахаясь от собственного шаркающего шага, и зарылся пальцами в гору чужого утиля. Руки наткнулись на тяжелое, пахнущее сыростью и чужим давним потом пальто, мешковатое, с оторванной нижней пуговицей и серым свисающим подкладом. Рядом валялся растянутый свитер с прожженным рукавом.

Олег быстро, оглядываясь по сторонам, сбросил свою зеленую куртку и затолкал ее на самое дно мусорного бака. Натянул свитер, утонул в пальто. Оно было чужим, совсем не его размера, плечи свисали, но в этом и заключался гениальный план: кто сможет узнать Олега в этой груде серой ткани?

Чтобы окончательно сбить алгоритм, Олег опустился на корточки прямо в сырую грязь у края асфальта. Он набрал в ладони липкую, холодную глину и густо гуталиновым слоем вымазал носы своих кроссовок, а затем провел грязными пальцами по щекам и лбу. Мозг ликовал: старый Олег никогда бы не испачкался. Старый Олег аккуратно обходил лужи. Теперь его походка станет другой, кроссовки стали тяжелее, ноги скользят. Схема ломалась на глазах.

К пятому дню чувство голода стало невыносимым, но зайти в магазин означало провалиться. Продуктовый это ловушка. Касса, батон аютинского, сосиски, купюра из потайного кармашка... Стоит ему протянуть деньги, и кассир покажет восковое лицо.

Олег стоял в тени аллеи напротив летней веранды недорогой чебуречной. За крайним столиком сидел грузный мужчина. Он торопливо доел половину жирного чебурека, запил его минералкой из пластикового стакана, бросил недоеденный кусок на бумажную салфетку и, ответив на звонок телефона, ушел.

Олег замер. Желудок сжало мучительным спазмом. Раньше одна мысль об уличных объедках вызвала бы у него тошноту. Но сейчас в голове вспыхнула ясная, спасительная идея: это не моя еда. Это еда чужого человека. Я не покупал ее, я не выбирал ее на кассе, в этом действии нет никакой моей привычки!

Он быстро, не глядя на других посетителей, подошел к столику. Пальцы с траурной каймой грязи под ногтями схватили промасленную салфетку. Олег зашел за угол здания и в три судорожных глотка проглотил холодный, застывший жир. На мгновение где-то на дне сознания скребонуло чувство стыда, но Олег тут же заглушил его торжествующим шепотом: «Я обманул их. Они думают, я пошел в магазин, а я здесь».

К шестому дню Олег окончательно перестал пользовался дорогами и тротуарами. Тротуары созданы для предсказуемых людей.

Он передвигался исключительно вдоль гаражных кооперативов, по затопленным канавам и через проходные дворы. Если путь перед ним казался «слишком прямым», Олег останавливался, считал до тринадцати, делал три шага назад и сворачивал в первый попавшийся тупик. Ему казалось, что он вычерчивает на карте города настолько сложный, хаотичный узор, что ни один наблюдатель не сможет прочитать его маршрут.

Спал он теперь там, где темно и сыро. Наткнувшись на приоткрытую дверь технического подвала старой трехэтажки, Олег проскользнул внутрь. Там пахло гнилой картошкой, застоявшейся водой и мазутом. В углу у теплотрассы валялись обрывки старого картона. Олег опустился на них, прижал подбородок к коленям и впервые за всю неделю почувствовал, как напряжение в затылке немного ослабло. Подвал это абсолютный ноль. Старый Олег панически боялся темноты и грязи. Значит, здесь он в полной безопасности.

К вечеру седьмого дня Олег всё так же сидел в том углу подвала, обняв колени. На нем висело пыльное чужое пальто, пальцы были черными от сажи, под ногтями забилась грязь, но на губах застыла блаженная, хриплая улыбка. Ему казалось, что он проявил невероятную стойкость, переиграв невидимого врага своей идеальной, выверенной непредсказуемостью.

В полной темноте он судорожно нащупал в кармане телефон. Он не включал его всю неделю. Теперь, чувствуя себя абсолютным победителем, Олег зажал кнопку питания.

Экран вспыхнул тусклым светом, оставалось последние шесть процентов заряда.

И едва появилось деление сети, как на экран тут же выскочило текстовое сообщение с неизвестного номера:

«Поздравляем! Поведенческий цикл успешно сломан. Тест на субъектность пройден. Наблюдение прекращено».

Олег долго уставлялся в светящиеся буквы. Заплетающимися пальцами попробовал набрать номер, тот был недоступен. Написал ответный знак вопроса, сообщение сбросилось с ошибкой. Телефон пикнул и окончательно погас, погрузив подвал в темноту.

Олег медленно опустил руку с мертвым пластиковым прямоугольником.

В груди разлилось тихое, почти детское облегчение. Страх ушел. Твари больше нет. Безликое существо в темно-синем халате, парень в метро, человек на лестнице, всё это осталось далеко в прошлом. Он спасся. Он оказался умнее, переиграл эту систему и вырвался из заготовленной для него ловушки.

Олег тихо, по-детски хихикнул, утер грязным рукавом пальто нос и свернулся калачиком на рваном картоне, устраиваясь поудобнее на ночь.

Но спустя пару минут, когда первые эмоции улеглись, в абсолютной подвальной тишине остался лишь капель воды где-то в углу да его собственное, тяжелое дыхание.

Олег замер. Улыбка сползла с его лица.

Он лежал в темноте на чужом картоне, в чужой грязной одежде, среди сырости и плесени. И вдруг в голове вспыхнула новая, холодная мысль.

Завтра он снова пойдет искать недоеденную еду. Снова будет ходить зигзагами вдоль гаражей и вымазывать лицо сажей. Снова вернется в этот подвал, потому что здесь тепло и безопасно.

Олег медленно открыл глаза в темноту.

Сейчас это казалось ему времeнной защитой, хитрой машиной по запутыванию следов. Но что будет через пару месяцев? Когда этот подвал, эти грязные обноски, эта выученная походка сумасшедшего и эти поиски еды станут его новой, постоянной, ежедневной рутиной? Когда его новое предсказуемое утро будет начинаться здесь, на этом картоне?

Не станет ли он снова уязвим для того чужого и холодного, что когда-то ждало его на собственной кухне? И если это так... то куда же ему придется бежать дальше?

Степан не был ни гениальным монстром, ни аккуратным хирургом из страшных кино. Он был обычным грязным бомжом с пропитой печенью, слезящимися глазами и вечно заложенным носом, который уже лет десять ночевал где придется, то в теплотрассах, то под лестницами старых пятиэтажек, то в заброшенных сараях.

Жизнь его была проста, как кусок ржавого железа. Как проснулся надо сращу искать, чем заправить брюхо. В помойках у супермаркетов теперь редко удавалось найти что-то путное: всё залито химией или просрочено до зеленой плесени. А на бутылку водки или пачку дешевых макарон мелочи вечно не хватало.

Мысли о мясе крутились в голове уже давно. Не о тусклых куриных синюшных голенях из мусорки, от которых несло хлоркой, а о настоящем, тяжелом, питательном тепле. Сначала эта идея казалась дикой, отвратительной, вызывающей сухой спазм в желудке. Но голод это великий упроститель. Когда желудок словно прилипал к позвоночнику, а в зубах остался лишь гнилой пень, мораль испарялась быстрее, чем лужи после утреннего заморозка. Степан вспоминал свою кочевую жизнь: как они жались по углам с такими же обросшими, вонючими бродягами, деля на всех остывший чай из консервной банки и кусок черствого хлеба, подобранного у рынка. В ночлежках и приютах, куда его пару раз заносило в сильные морозы, пахло мочой и отчаянием. Там заставляли мыться холодным шлангом, стричься наголо и слушать заунывные речи соцработников о «возвращении к нормальной жизни». Степан выл от этой тоски уже через три дня, задыхаясь в четырех стенах среди сотен таких же потерянных душ, и сбегал обратно на улицу, в спасительную грязь и свободу, где никто не учил его жить.

Позже, сидя по ночам у тлеющего костра из старых покрышек, он слушал пьяные байки других бомжей про лихие времена и выживание, а иногда ловил себя на полубезумных фантазиях. Он думал: «А чем они лучше? Мы все здесь мусор. Только они в тепле, а я мерзну». Он взвешивал это в голове снова и снова, привыкая к мысли, как к старым, разношенным на несколько размеров чужим ботинкам.

Но одно дело думать об этом в бреду, и совсем другое сделать.

В тот вечер Степан оказался у заброшенного гаража с прогнившей крышей случайно. Он просто брел вдоль рядов в поисках пустых бутылок или коробки, чтобы застелить бетон. В животе отчаянно резало. Он был зол на весь мир: на проходящих мимо сытых людей, на погоду, на собственные дрожащие с похмелья руки.

И тут он услышал шаги.

Парень шел уверенно, в наушниках, уткнувшись в экран телефона, и явно срезал путь через темный, глухой угол кооператива, куда нормальные люди нос не совали. От парня пахло свежим парфюмом, теплым постиранным бельем и сытой, легкой жизнью.

В этот момент в Степане что-то щелкнуло. Все долгие ночные размышления, страх, сомнения и остатки человеческого рассудка смыло волной первобытной, слепой темноты. Вспыхнули чистые инстинкты. Сердечный стук загрохотал в ушах громче любых мыслей.

Он даже не помнил, как подхватил с земли тяжелый ржавый кусок арматуры.

Когда парень обернулся на шорох, Степан уже шагнул из темноты. Один глухой удар, короткий, беззлобный, чисто механический. Парень осел на пыльный бетон тихо, даже не пискнув.

Степан тяжело дышал, отхаркиваясь, и вытирал грязные, покрытые застарелой черно-серой мазутной коркой руки о собственные джинсы.

Он присел на корточки прямо на бетонный пол, достал из кармана ржавый складной нож с обломанным кончиком, тот самый, которым обычно открывал консервы. Руки тряслись, суставы на пальцах были опухшими и грязными. Никакого плана не было. Было только жуткое, сосущее под ложечкой урчание, которое заглушало всё остальное.

Первое движение вышло неуклюжим и грубым. Лезвие сорвалось с треском рвущейся ткани, вспоров штанину и зацепив кожу на бедре парня. Оттуда сразу же брызнула густая, темно-красная кровь, теплая, пахнувшая медью и свежим потом. Степан жадно задышал через рот, ловя этот резкий запах, от которого у него во рту мгновенно закислились слюнные железы.

Он не ждал, пока все стечет. У него не было посуды, тарелок или соли. В слепой, судорожной спешке он рванул плотную ткань в стороны, обнажая обнаженную, еще горячую плоть.

Дрожащими, черными от въевшегося мазута и угольной пыли пальцами он вцепился в свежий разрез, с силой раздвигая края кожи и подкожного жира, который под тусклым светом луны казался желтовато-серым. Раздался влажный, отвратительный хлюпающий звук, похожий на то, как сапог проваливается в жидкую глину на осенней дороге.

Степан наклонился ниже, почти уткнувшись лицом в остывающее тело, и впился зубами прямо в мягкую плоть бедра.

Старые, полугнилые зубы с трудом прорвали тугую кожу, но когда волокна подались, во рту разлился обжигающе-горячий, металлический вкус. Кровь тут же потекла по его бороде, капая на грязный воротник куртки и запекаясь на потрескавшихся губах. Он ел торопливо, давясь и всхрипывая заложенным носом, потому что желудок сводило судорогой, а в горле стоял дикий, животный спазм. Каждое движение челюстей сопровождалось влажным чавканьем и мерзким хрустом мелких волокон. Он рвал куски руками, пачкая рукава в липкой субстанции, и жадно глотал не жуя, пока в животе не начало расплываться тяжелое, дурманящее тепло, заглушающее многолетний холод.

В полутьме заброшенного гаража стоял только этот глухой звук: влажное разрывание плоти, тяжелое хриплое дыхание и тихий стук капель, падающих на бетон.

--------------------------

Утро в гаражном кооперативе началось серо и буднично. Завыл первый утренний автобус на шоссе, где-то вдалеке застучал молоток кровельщика, а над крышами потянулся сизый дымок от печурок.

Степан проснулся от холода. Огонь внутри, согревший его ночью, давно погас, оставив после себя лишь тяжелый, свинцовый ком в желудке и жуткую, сухую тошноту. Его трясло. Во рту стоял приторный, отвратительный привкус железа и сырого мяса, от которого к горлу подкатывал новый спазм.

Он лежал на бетонном полу, прислонившись спиной к холодной стене, весь в липких, запекшихся пятнах темно-бурого цвета. Руки были испачканы по самые локти, ногти забиты черной грязью и кровью, а подбородок окаменел корочкой.

Рядом, в углу заброшенного гаража, лежало то, что осталось от вчерашнего вечера. Зрелище было грязным и пугающим в своей бессмысленной обыденности. Степан посмотрел на свои руки, и на него вдруг накатило странное, тупое оцепенение. Никакого триумфа или безумия. Только липкий, лишающий сил страх.

Он понял две вещи. Первая - прятать здесь тело нельзя, его найдут в два счета, как только кто-то из хозяев заглянет за своей машиной. Вторая - возвращаться к прежней жизни бомжа, искать бутылки и жрать помойные объедки он больше не сможет. Что-то внутри него надломилось окончательно, превратившись в ржавую пружину.

Степан с трудом поднялся на дрожащих, ватных ногах, морщась от ломоты в суставах. Он натянул на грязное лицо капюшон старой куртки, стараясь не смотреть в угол.

Выбравшись через полураскрытую створку ворот наружу, он зашагал прочь по грязи между гаражами, стараясь не оставлять следов. Навстречу ему уже шли первые работяги с похмелья, кто-то спешил на маршрутку, кто-то курил у ворот. На Степана никто не обратил внимания: обычный бродяга, каких полно на окраинах.

Он ушел далеко, к заброшенной промзоне за железнодорожными путями, где людей не бывало неделями.

Двое суток между бетонными блоками теплотрассы тянулись как бесконечный, душный кошмар. Теплая труба под спиной гудела, но Степана колотил жуткий, не отпускавший озноб.

В первые часы после того, как он сбежал из гаража, в голове не было ни единой связной мысли, только звенящая пустота и липкий, панический страх. Он забился в самую узкую щель, куда едва пролезал, подтянул колени к груди и зажал рот рукой, чтобы не закричать.

А потом пришло осознание.

Голод ушел, сменившись тяжелым, каменистым комком в желудке. Но вместе с ним улетучился и тот животный кураж, та слепая вспышка, что толкнула его в тот гараж. Степан сидел в темноте и с ужасом думал о том, что он совершил. Раньше он был просто бомжом, грязным, пьяным, опустившимся, но человеком. Теперь он чувствовал себя иначе. Внутри него словно поселилось что-то чужое, холодное и протухшее.

Он вспоминал влажный хруст, липкую кровь на пальцах, запах свежего мяса и его тут же выворачивало желчью на себя. Но стоило желудку опустеть, как накатывало другое, еще более страшное чувство: отвращение к самому себе сменялось тихим, липким голосом внутри. Этот голос шептал, что назад дороги нет. Что он перешел черту, за которой люди перестают быть людьми. Он стал чудовищем не из сказок, а самым настоящим, жалким, смердящим уличным монстром. Мысль о том, что ему придется снова сделать это, чтобы выжить еще день, пугала его до безумия. Лучше сдохнуть здесь, в этой щели, чем превратиться в зверя окончательно.

На третьи сутки озноб сменился жаром. Лихорадка жгла изнутри, в груди тяжело и со свистом клокотало.

Степан выполз из укрытия уже под вечер. Ноги не держали, в глазах плыли красные круги. Он брел наугад через заброшенные железнодорожные пути, мимо ржавых тупиков и заросших бурьяном насыпей, сам не зная куда. Ему нужно было исчезнуть. Смыть с себя этот позор было нечем, и он решил эту проблему по-своему.

Он вышел к старому разворотному кольцу, где грузовые составы перецепляли вагоны. На путях стоял маневровый тепловоз, тяжелая, ревущая махина с тусклыми желтыми фарами, от которой пахло соляркой и горячим железом. Машинист как раз вылез на подножку покурить, не обращая внимания на пустые рельсы перед носом поезда.

Степан остановился между рельсами. Он поднял голову, глядя на темное осеннее небо, затянутое свинцовыми тучами, и шумно втянул носом воздух. Больше не воняло гнилью. Пахло только мазутом, сыростью и ржавчиной. Его родным, привычным миром.

—Хватит... — хрипло выдохнул он в пустоту, сглотнув сухую слюну.

Когда тепловоз дернулся и со скрежетом пополз вперед, набирая ход, Степан даже не отступил назад. Он сделал шаг навстречу тяжелым стальным колесам, которые вмиг оборвали его метания, страхи и саму нить этого затянувшегося кошмара.