Пролог.

Теперь я знаю этот дом лучше, чем прежде. Раньше мой мир кончался у двери квартиры и у подоконника, с которого я смотрел во двор, как в чужую страну. А теперь — хожу сквозь подъезды, сквозь стены, сквозь запахи. И всё больше понимаю: дом — это не кирпич. Кирпич — это только кожа, которая нагревается на солнце и трескается от старости. А сам дом — это запахи в подъездах, шаги за стеной, голоса, которые гаснут и снова зажигаются в окнах, как лампочки. Это люди, которые думают, что живут отдельно, а на самом деле держат друг друга — как корни держат огромный двор, хотя сверху видны только деревья.

Я хожу сквозь стены и слушаю, как дом дышит. У него не одно сердце, а много, и все бьются вразнобой: где-то ровно, где-то с перебоями, где-то так тихо, что страшно.

Двор у нас огромный, и у каждого дерева есть своя бабушка. Я проверял. Одна ходит к вишне, другая к ёлке, третья к кусту лаванды. Они разговаривают с ними тихо, но я всё слышу. Не потому что подслушиваю. Просто меня никто не видит, а я стал видеть, слышать, чувствовать и нюхать намного лучше, чем когда жил.

Люди удивительные. Они думают, что живут отдельно друг от друга, а на самом деле сплетены, как вязаная скатерть: потянешь за нитку в первом подъезде — и в двадцать четвёртом кто-нибудь вздохнёт. Мне нравится сидеть на кирпиче и рассматривать солнечные блики, жмуриться от яркого отражения летнего полуденного солнца, а вечером растягиваться под закатными лучами. Когда окна зажигаются одно за другим, я угадываю, что там, за шторой: где-то ругаются, где-то кормят внуков, где-то уже спят, накрыв телевизор салфеткой. Надо же, столько лет жил среди них — и только теперь начал по-настоящему смотреть.

А сейчас я лежу на нагретом кирпиче, и под лапой у меня его тёплый терракот — как моя шёрстка. В закатных лучах цвет преображается, становится насыщеннее, теплее, совсем рыжим. И не могу понять: зачем его закрашивать, если он так прекрасен.