Как я в экспедиции штаны сжёг или Дальневосточный анабасис с геологическим уклоном
Ана́басис — так греки называли восхождения, так звался военный поход Александра Македонского и такое имя было дано заколдованному кругу, по которому бродил доблестный солдат Швейк в тщетных поисках своего полка в одной небезызвестной чешской книжке. Не ставя себя в один ряд с этими достойными людьми, я всё же согрешу, если не употреблю именно это слово, — ведь оно, как ничто иное, отражает суть испытанного мною этим летом в сопках Хабаровского края. А дело было так...
Жилось мне отчего-то слишком хорошо. Да, с гендиром в последней компании шла война через трудовую по причине невыплат; да, приключился развод; да, в родном Мурманске я не был уж с полгода, — но в общем и целом я был вполне доволен жизнью, настолько, что когда мне поступило предложение из инженера по бурению скважин переквалифицироваться в геологи и поехать на золоторазведку на другой конец страны, я, не долго думая, согласился. Сперва, правда, проконсультировался с одной Прекрасной дамой и, по совместительству, true-геологом и, получив от неё благословение в виде слов: «Тебе бы это очень подошло», — немедля отправился, культурно покутив пред тем в Петербурге.
9 часов самолётом до Хабаровска, полдня машиной до Комсомольска-на-Амуре, ночь в гостинице, которая могла бы послужить прообразом для Маунт-Мэссив Асайлум, снова машина, временный лагерь, ожидание вездеходов, бесконечно долгая дорога на них... Так! Вот тут поподробнее.
Вездеход не слишком-то оправдывал своё название: фиксаторы сегментов гусениц то и дело выпадали — их приходилось подбивать кувалдой. Двигатель перегревался адски, и я не припомню, чтобы хоть раз мы ехали непрерывно дольше получаса. Всякая лужа на пути обязывала к остановке: тогда наш славный водитель выпрыгивал из кабины, громыхая вёдрами, наполнял их из водоёма и, во славу всех богов хлада, окатывал сперва двигатель, а затем и радиатор, который всё больше забивался еловыми иглами.
Ехали мы наверху, но не на самом вездеходе — а таким бутербродом: вездеход, палатки, вещи, мы. При этом многое нужно было ещё придерживать, чтобы не свалилось на повороте в болото, хотя тут сложно сказать, кто кого держал больше — мы вещи или они нас.
Рядом со мной ехали два геофизика. Во вторую половину пути один из них то и дело пытался покончить со всем этим: с пеклом, с ветками, летящими в лицо, с немеющими ногами, зажатыми между припасами, — со всем. Он то и дело засыпал в пути и уже почти падал, но всякий раз я его ловил, ругался — и, словом, так мы и ехали два дня и две ночи.
По прибытии геофизическая часть занялась своими делами, а геологическая, в которую входил я да ещё один бедолага - своими. Дело в том, что припасы прибыли ещё не все и пока основная часть ожидает их во временном лагере, нам вдвоём надлежит выкорчевать всё, что может быть выкорчевано, поставить палатки, натянуть тенты и так далее. Не стану останавливаться сейчас на этой монотонной части, а расскажу тебе лучше о местах, доселе не виданных, местах, где почти не ступала нога человека, а ежели и ступала, так преимущественно не по земле, ибо нет здесь её, а есть стланник. Гигантский карликовый стланник...
Хабаровские леса неприветливы. Сравнение с Прибалтикой, Белоруссией, ХМАО-ЯНАО и родным Кольским полуостровом — явно не в пользу Хабаровска. Судить по нескольким площадям опрометчиво, но пока впечатления таковы.
Здесь нет полян. Нет троп, кроме тех, что вытопчешь ты сам. Сплошь сопки и сопки — не чета мурманским. Уверуй я во Всевышнего, я бы сказал, что он здорово пошутил: скопировал рельеф моих краёв, но выкрутил все ползунки и засыпал сопки всей дрянью, какая только нашлась в его узелке после Австралии. Заросли карликовых берёз, болота, колючки, папоротники под два метра, гектары горевших лесов, образовавших полосы препятствий, — и стланник, стланник, стланник! Эта хвойная гадина может использоваться как биологическое оружие. Она растёт куда угодно, но только не вверх, сплетается, как угри в известном стихотворении Брюсова, и покрывает собой половину ландшафта, создавая непролазные заросли, преодолевать которые возможно лишь в стиле Тарзана. Любой конкистадор здесь бы сдался и пошёл домой.
Особых красот при этом не видно. Знаете, некоторые вещи хороши лишь издалека. Облившись семью потами, расцарапав лицо и руки о заросли, замочив при переходе вброд сапоги и сразясь с тысячей оводов, подняться на вершину, где тебе откроется вид на десятки таких же вершин, на сотни точек проб, которые ещё нужно отобрать, — это особенное чувство. И оно стоит того, чтобы его испытать.
Испытываете вы его непременно парно. Провидение в лице Компании решило так, что у одного из вас револьвер навигатор, а у другого — лопата. И если у тебя лопата, значит, ты будешь копать. Ты рабочий.
В сущности, работа адская, сугубо физическая. И разница между техником-геологом и рабочим лишь в том, что рабочий копает, а геолог — нет: он заносит данные в телефон и отбивает плановые точки в навигаторе. У вас есть карта точек от заказчика, есть допустимый отход от них при невозможности отбора, есть молоток для опознания встречаемых обломков, СИЗы от живности, план на сегодняшний маршрут, рация для связи с несколькими парами таких же, как вы, прихваченная на обед консерва — и работа от заката до рассвета, в ходе которой два дурака ходят по лесу, копают ямки, набирают по полкило земли в мешочки, заполняя ими рюкзак, а затем, на лагере, сушат, сеют, фасуют и отправляют землицу.
Корректно называется это «литогеохимическое и штуфное опробование по вторичным ореолам рассеивания» — и звучит куда умнее и интереснее, чем есть на самом деле. Как работу — не рекомендую никому: соотношение трудовых вложений и оплаты смехотворно. Но я был там не затем. У меня была давнишняя мечта поучаствовать в экспедиции с палатками, и именно в этих краях, и как раз настал момент: «если не сейчас, то когда?».
С коллективом необычайно повезло. Всё это были студенты — ребята существенно младше меня. Были здесь парни со всей страны, были они непохожи: классический лентяй-балагур, повар-нудист, усатый харизматик с единственным в лагере ружьём и хрестоматийным обликом вахтовика 80-х — как с картинки! Были рабочие несколько грубоватые при первичном рассмотрении, но были и рабочие-интеллигенты по поведению, как я их звал. Был один паренёк, которого мы звали «старый вояка» — такой у него был образ, будто вечного срочника, да и с лица был тот сходен со Штыком из «ДМБ». Совместные тяготы и труд сближают, и мы были дружны.
В особенно тяжёлых маршрутах нередко звучали песни. И старые, вдохновляющие, нередко пелись намеренно издевательски.
Вот это для мужчин — рюкзак и ледоруб,
И нет таких причин, чтоб не вступать в игру.
А есть такой закон — движение вперёд,
И кто с ним не знаком, навряд ли нас поймёт.
(Ю.И. Визбор)
Когда задыхающийся рабочий карабкается за тобой в сопку и ты ласкаешь его слух подобным, водя его уже вторым кругом из-за сбоящего навигатора и природного топо-кретинизма, ему могут прийти неожиданные идеи относительно имеющейся лопаты. Хорошо, что у геолога есть молоток.
Середина июля всегда в жизни моей была богата на события. Так было и теперь. Приключился выброс.
Несколько часов везли нас на вездеходе, и единственной радостью был вид парочки пробежавших кабанчиков, которые и не знали, что вымерли в этих краях. Чем дальше, тем больше хотел каждый из нас быть на их месте.
Вообще, расстояния были не слишком большие — до 15 км в день, но из-за постоянных перепадов высот, болотистой местности и растительности иные 200 м в горелую горку ты мог преодолевать часами. Пять километров пути на этом выбросе — от вездехода до мини-лагеря, из которого сподручней будет выдвигаться на маршруты следующие три дня, — дались нам очень тяжело, нас вёл геолог-усач, и после того, как мы несколько раз чуть не скатились с крутых холмов, мы позволили себе усомниться в мудрости его как проводника.
Веселее было дальше. Ещё до отъезда ходили разговоры о дожде, но прогноз столь часто не сбывался, что на сей раз наш старший проигнорировал его полностью. И вот прямо посередине маршрута меня с Георгием Филипповичем — моим рабочим — застал дождь. Нет, ливень.
Он и ранее уже намекал о себе пятиминутными сериями, но здесь, что называется, разверзлись небеса. Мы только закончили сложнейшее восхождение на одну из самых отвратительных сопок, перемазавшись в угле от горелых деревьев и выдохнувшись ещё у подножия. Оставалось чуть меньше половины плановых точек отбора, и было неясно: повернуть назад и завтра преодолевать тот же путь повторно ради оставшегося, или героически превозмочь и добить сейчас?
Дождь решил дилемму: маркеры просто отказывались писать на мешках для проб, сенсор на телефоне сбоил, а тут ещё и навигатор шалить начал — туман спустился такой, что в десяти метрах не видно ни зги. Мы с Гошей посмотрели на стремительно отчаивающиеся мокрые физиономии друг друга: дождевиков не было, да и от тех толку бы не было, а вымокло уже всё, что только могло. Плюнув на это дело и отпустив пару ласковых в адрес шефа, мы двинулись как будто бы обратно к спуску — туда, где он должен был быть. И он действительно был, да не тот! Туман увёл нас в противоположную от лагеря сторону, что стало ясно по прошествии часа боёв с горелым лесом, который казался не только живым, но осознанным организмом — Тёмным лесом, которому недо-геологи бросили вызов и вот-вот проиграют, сломав ногу, перелезая очередной валежник.
— Давай укроемся под теми деревьями, давай сядем, просто сядем где-нибудь, где не так льёт, переждём — Григорий был близок к провалу.
— Уже темнеет, мы вымокли до нитки. Полчаса на одном месте и замёрзнем. Нельзя останавливаться. Да и кто знает когда он кончится?
Воззвав к его рассудку, мы продолжили путь. Это был адский потоп. Стланниковый ландшафт и без того непростой для передвижения сдобрился скользкой грязью. Уже начинало понемногу темнеть. У меня и самого мелькнула шальная мысль: тут ведь можно не выбраться. По-детски глупо, ведь сколь бы ни была велика усталость, а надо идти, кроме тебя самого никто не выведет тебя оттуда. Один только спуск с первой из многих сопок занял больше часа.
Мы пришли за полночь. Шли вдоль ручья, и последние километры было отчётливое ощущение присутствия, чудились шорохи в кустах, фонарь выхватывал движения теней, будто не всегда наших. Я всем говорю, что был единственным из группы, кто ни разу не встретил медведя, но, возможно, высказывание это не столь верно.
Вижу целый мир в глазах тревожных
В этот час на берегу крутом.
Не смотри ты так неосторожно,
Я могу подумать что-нибудь не то.
— утешал я Григория женской песенкой, периодически спотыкаясь впотьмах о коренья. Кажется, он был близок к убийству.
Палатка на выбросе одна на всех, конструкция её не предполагает печь, так что каких-нибудь шансов просохнуть в ту ночь не было. Дождь так и лил все последующие дни с небольшими перерывами на обед — как раз чтобы хоть немного высушить форму над костром перед маршрутом. В одну из таких сушек я и сжёг штаны, которые как назло ещё и не высохли. Пришлось шить штанины заново из мешков для проб. Вышло недурно. Штаны продержались весь выброс и были торжественно сожжены перед выездом по старой геологической традиции.
Надевать мокрую грубую материю поутру, зная, что через час-другой пойдёт ливень, а у тебя более двадцати точек, — непередаваемо.
Долгие годы была у меня присказка в тяжёлых ситуациях: «по крайней мере не в армии», — теперь к ней прибавился и Хабаровск. После подобных испытаний начинаешь смотреть на многие вещи в жизни легче, проще, спокойней. Вскоре после второго выброса приняв решение не продляться на следующие объекты — впечатлений хватило — я и несколько коллег отправились по домам. По прошествии месяцев в лесу потребовалось некоторое усилие, чтобы не прильнуть к асфальту после первых же шагов. Некоторые остались. Учебная практика — дело такое. Заранее выяснив гастрономические предпочтения каждого, наша половина выбравшихся теперь радует оставшихся кадрами разнообразных яств. Сеть у них там так себе, но всё ж порой сообщения преодолевают циклон свиданий и разлук. Иной раз и не хочется кушанье, а приходится. Чего не сделаешь ради товарища!
Благодарю за внимание!
