Рассказываю:
Парень кинул пост в Тредс по приколу, мол ищу свою первую любовь Ксюшу из Челябинская, с которой мы целовались в лагере. Пост залетел, Ксюша нашлась! Оказалось, что любовная история не имела продолжения потому что письма затерялись. Эх.
Привезли нас по узкоколейке на какой-то дребезжащей «летучке». Высадили в липкую сырость и повели в лагерь. Конвоя уже не было бежать отсюда можно было только в пасть медведю или в болото, которое переварит тебя за пять минут. Первое, что ударило по глазам ахуй от местной «архитектуры». Вместо дорог везде настелены гнилые деревянные трапы. Ступишь мимо — и ты по колено в вечной архангельской жиже.
Подводят к зоне. Я стою, смотрю на это всё и чувствую, как волосы на загривке шевелятся. Такое я видел только в чёрно-белых фильмах про ГУЛАГ. Реальный портал в сороковые годы: деревянные заборы, обвитые ржавой колючкой, косые сторожевые вышки из брёвен, почерневшие от дождей бараки с печным отоплением. И трапы... бесконечные, скользкие трапы, уходящие в никуда.
«Ништяк, думаю про себя, выехал, блядь, на вольное поселение». Ощущение было такое, что сейчас из-за угла выйдет вертухай в папахе, переоденет меня в полосатую робу и выдаст кайло. В бараке пахло прелой одеждой, махоркой и чем-то сладковато-гнилым — так пахнет безнадёга, когда она въедается в дерево за полвека. Я лёг на нары и закрыл глаза. Дерево подо мной помнило тысячи спин. Моя стала следующей.Каждой клеткой кожи, через поры, я впитывал этот дух: сколько здесь было выстрадано, сколько судеб перемолото в щепу и сколько жизней просто сгнило под этими самыми трапами. Это место не жило, оно догорало.Первую ночь я не спал. Лежал, слушал, как храпят соседи, как ветер дует в щели, как где-то скребётся мышь. Или не мышь. Под утро забылся — и сразу комиссия в администрации. Здание под стать всему остальному: унылое, серое, двухэтажное. Внутри пахнет старой бумагой и дешёвым табаком. Мент берёт мою делюгу, лениво листает. О, тракторно-балетное оканчивал? Трактористы нам нужны. Техника есть, людей нет. Листает дальше. Доходит до страницы, где расписан мой год в бегах. Глаза на лоб, поднимает на меня тяжёлый взгляд, чешет репу под фуражкой: Слышь, молвит, а на солнышко-то тебя опять не потянет? Опять в бега ударишься? Я посмотрел на него спокойно: Нет. Отпетлял я своё. Хватит.
Мент хмыкнул, что-то черкнул в деле. Хорошо. Тогда пойдёшь на ЛЗУ лесозаготовительный участок. В лесу ты, я смотрю, ориентируешься неплохо.
Так я оказался в тайге. Это была не та «зелёнка», где я прятался от оперов. Это был край света, где тишина звенела в ушах, а лес стоял плотной стеной, будто ждал, когда я сделаю первый неверный шаг. Комары, которые встретили меня на перроне, оказались лишь почётным караулом. Настоящая жизнь начиналась на делянке.Тайга быстро объяснила правила.Без сантиментов.
Наконец, из леса вывалились мужики. Заходят в барак — суровые, лица выветрены архангельскими ветрами до состояния дублёной кожи. Смотрю на них и думаю: «Вот она, кузница, где закаляется сталь». Грек-судьба выдал мне билет в это пекло, ну что ж — будем лупить по наковальне, пока искры не полетят. Познакомились, чифирнули. Контингент вроде ровный, без лишней гнили.
Повар забил кузов хавкой, мы дружно запрыгнули под тент и похерачили по бетонке в самую глубь тайги. 120 километров от лагеря. Когда вытряхнулся из ЗИЛа на участке, произошло странное — я кожей почувствовал запах свободы. Лето, бескрайняя хвоя, тишина, которая не давит, а принимает. Я почувствовал, как сливаюсь с этой дикостью воедино. Тайга — она такая: если один раз в кровь попала, будет тянуть до конца жизни.
Картина маслом: посреди леса стоит «хуторок» из десяти кабушетов. Каждый такой домик — это сруб на огромных санях. Схема простая: выпилили делянку, подцепили кабушет к трелёвочнику и потащили в следующую локацию. Кочевая жизнь лесных пиратов.
На всю нашу разношёрстную толпу был всего один мент. Обитал он в своём отдельном кабушете, и мы заходили к нему отмечаться дважды в день — утром и вечером. Смотрю я на него, на его заёбанный вид в этой глуши, и думаю: «Ёбаный в рот, начальник, а кто из нас тут на самом деле сидит? У меня срок кончится, я уйду. А у тебя здесь — пожизненное».
Поселился я к земляку по кличке Перепел. Тот был тёртый калач — каким-то чудом умудрился соскочить с особого режима на посёлок. Видимо, лес умеет прощать тех, кто умеет работать.
Меня определили чокеровщиком к Вовану на ТДТ-55.Вован ткнул пальцем в трактор: «Твоя кормушка. Не сломаешь — сыт будешь». Я залез в кабину, вдохнул запах соляры и вдруг — как током — вспомнил путягу. Дэн тогда на «ДТ-75» гусеницу порвал на полигоне. Мы полдня её обували, руки в грязи, мат через слово, а потом сидели на траве, курили и ржали над Краснокожим. Эх, Дэн... Тряхнул головой. Здесь другая жизнь.С этого дня я начал постигать все прелести лесозаготовительного промысла. Грязь по пояс, рев дизеля, мат и вечная борьба с хлыстами. Так я стал повелителем тросов и крюков. В этой игре правил всего два: не подставляйся под балан и держи трос крепко.Либо ты держишь трос крепко ,либо трос тащит тебя в могилу.
Тайга проверяла меня каждый день. Я отвечал тем же.
Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».
Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.
Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву: Есть кому заплатить? Родственники, связи?
Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор. Нет никого, отрезал я. Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.
Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои» старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу: Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла и их смыло волной.
А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.
Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь, а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота: Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.
Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.
Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.
Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.
Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»
Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.
На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.
А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.
Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».
Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.
Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.
Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.
Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк», думаю.
Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся. Поедешь за пределы области.
Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.
И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.
Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.
Доброго дня! Простая добрая история про девочек. Первая часть в профиле.
Глава 5. Банда пополняется
К концу первой недели Вера освоилась. Она уже знала, что на завтрак дают кашу (невкусную), что после обеда - тихий час (можно не спать, но лежать тихо), и что вожатая Нина Петровна на самом деле добрая, просто устаёт. Она выучила имена всех девчонок из отряда и даже перестала путать Лизу с Кристиной - они были похожи, как сёстры, хотя сёстрами не были.
Но главное - у неё была Света. Света, которая придумывала каждый день что-то новое. То они раскрашивали камушки на берегу речки и прятали их в дупле старой сосны - «наш секретный склад». То учили друг друга смешным словам: Света знала слово «кувырок», а Вера - «пупырка». То они бегали наперегонки до старого дуба и обратно - Вера проигрывала, но ей было не обидно.
- Слушай, - сказала Света однажды после завтрака. - У нас банда какая-то маленькая.
- Какая банда? - Вера не сразу поняла.
- Ну, шнурки. Помнишь? Банда тех, у кого шнурки разные. Нас двое. Это мало.
- А сколько надо?
- Много! Чем больше, тем веселее. Давай кого-нибудь ещё позовём. Вон, Лизу.
Лиза была тихая девочка с длинной косой, которая всё время сидела на скамейке и читала книжку. Она почти ни с кем не разговаривала, но Вере она нравилась. Было в ней что-то спокойное.
- А она захочет? - засомневалась Вера.
- А мы спросим. Пошли.
Они подошли к Лизе. Та сидела на скамейке, поджав ноги, и читала толстую книгу в мягкой обложке.
- Привет, - сказала Света. - Ты чего всё время одна?
Лиза подняла глаза. Они у неё были серьёзные, как у взрослой.
- Я не одна. Я с книжкой.
- Это не считается, - Света плюхнулась рядом. - Книжка - это хорошо. Но с друзьями лучше. Хочешь к нам в банду?
- В какую банду? - Лиза нахмурилась.
- В банду разноцветных шнурков. У нас с Веркой шнурки разные. Хочешь, и тебе сделаем? У меня ещё синий и жёлтый есть. Будет круто. Ты, мы, шнурки - и никто не один.
Лиза посмотрела на свои кроссовки. Они были серые, скучные, с одинаковыми белыми шнурками. Потом перевела взгляд на Веру.
- А ты тоже в этой банде?
- Ага, - Вера улыбнулась и показала свои шнурки: розовый и зелёный.
- И вам не страшно, что будут смеяться?
- Мне - нет, - сказала Света. - А Верка сначала боялась, а теперь привыкла. Правда, Вер?
- Правда, - сказала Вера. - Сначала страшно, потом привыкаешь. А потом даже нравится.
Лиза задумалась. Потом закрыла книжку и сказала:
- Ладно. Давайте шнурки. Только я сама завяжу. У меня узел особенный.
И они втроём пошли к корпусу, чтобы найти шнурки. Света болтала без умолку - про то, какие шнурки лучше, про то, что синий с жёлтым - это как солнце на небе, про то, что теперь их банда растёт и скоро захватит весь лагерь. Лиза слушала и иногда улыбалась. Вера шла рядом и думала: «Вот так. Сначала нас было двое. Потом - трое. А потом... кто знает? Может, и правда целая банда».
Глава 6. Страшилка у костра
К концу второй недели отряд собрался у костра. Это была традиция - в последний вечер перед родительским днём все садились вокруг огня, жарили хлеб на палочках, пели песни под гитару и рассказывали страшилки. Гитара была у вожатого Вани - он учился на втором курсе пединститута и знал всего три аккорда, но этого хватало. Песни были простые, про море, про дружбу, про лето, которое когда-нибудь кончится, но это «когда-нибудь» ещё далеко.
Потом начались страшилки.
Первой рассказывала Кристина - про Чёрного Вожатого, который ходит по лагерю после отбоя и забирает тех, кто не спит. Второй - Серёжа из четвёртого отряда, про гроб на колёсиках. Третьей - Света. Она вышла в круг света, сделала страшное лицо и замогильным голосом начала:
- В одном лагере, очень похожем на наш...
- Каждый год одно и то же! - крикнул кто-то из темноты.
- Не перебивай! - огрызнулась Света. - Так вот. В одном лагере жила-была девочка. И у неё были разные шнурки...
- Как у тебя?
- Как у меня! И однажды ночью она проснулась от того, что шнурки... исчезли!
- Ой, страшно! - засмеялась Лиза.
- А ты не смейся! - Света трагически подняла палец. - Она выглянула в коридор, а там - её шнурки! Сами! Ползут! К умывальнику!
- Зачем?! - крикнул кто-то.
- Мыться! Потому что они были грязные!
Лагерь грохнул от смеха. Даже Ваня перестал играть на гитаре и вытирал слёзы. Света стояла, уперев руки в боки, и делала вид, что сердится, но на самом деле ей было приятно. Ещё бы - её страшилка стала хитом вечера.
Потом рассказывал кто-то ещё, но все уже устали смеяться. Дети начали зевать. Вера сидела рядом со Светой и Лизой, прижимаясь плечом к плечу. От костра тянуло теплом и дымом. Искры улетали в небо и гасли. Где-то далеко-далеко, за соснами, за речкой, за полем, жила обычная жизнь: школа, домашка, мамины напоминания про шапку. А здесь, у костра, было другое время. Лагерное. Волшебное. Вера подумала: «Неужели это всё правда? Неужели я здесь? Неужели у меня есть друзья?» И сама себе ответила: «Да».
Перед отбоем, когда все уже разошлись по комнатам, Света вдруг сказала:
- Слушайте, а давайте завтра... ну, когда родители приедут... покажем им шнурки. Как доказательство.
- Доказательство чего? - спросила Лиза, которая уже думала, как хорошо бы залезть под одеяло.
- Что мы - банда. Что мы вместе. Что лагерь - это не просто так. Что мы теперь - это мы.
Вера и Лиза переглянулись. Идея была немножко странная. Но в ней было что-то правильное.
- Давай, - сказала Вера.
- Давай, - эхом отозвалась Лиза.
И они легли каждая в свои постели и уснули. А шнурки - розовый с зелёным, синий с жёлтым, оранжевый с фиолетовым - лежали на тумбочках.
Глава 7. Родительский день
Утром лагерь гудел, как улей. Все бегали, причёсывались, поправляли одежду. Ещё бы - сегодня приезжали родители. Для кого-то это был праздник, для кого-то - возможность съесть домашних пирожков, для кого-то - повод похвастаться, как он вырос. Но для Веры, Светы и Лизы это было кое-что ещё.
Сегодня они впервые покажут свои шнурки.
Верина мама приехала на старенькой «Ладе», которую папа когда-то называл «ласточкой». Мама вышла из машины, поправила платок и огляделась. Она никогда не была в лагере - ни в детстве, ни сейчас. Для неё это было почти как в космос слетать.
- Мам! - Вера подбежала, обняла её. От мамы пахло домом, стиральным порошком и почему-то яблоками. Хотя яблок у них не было.
- Привет, доча. Ну, как ты тут? - мама оглядела её с ног до головы. - Загорела. И, кажется, подросла.
- Мам, я на два сантиметра за две недели не расту, - засмеялась Вера.
- Ну, мало ли. На свежем воздухе всё бывает.
Тут подошли Света и Лиза. Света сразу взяла быка за рога:
- Здрасьте! Я Света. Это Лиза. Мы Верины подруги. Хотим вам кое-что показать.
Мама удивлённо подняла брови. Вера никогда не приводила подруг. Вернее, у неё их просто не было. А тут - сразу две. И обе смотрят так, будто у них секрет государственной важности.
Девочки выставили ноги. Шесть кед. Шесть шнурков - все разные.
- Это наша банда, - объяснила Света. - Банда разноцветных шнурков. Мы так дружим. У кого шнурки разные - тот свой. Понимаете?
Верина мама посмотрела на шнурки. Потом на Веру. Потом опять на шнурки. И вдруг улыбнулась.
- Понимаю, - сказала она. - Это как пароль?
- Типа того, - кивнула Вера. - Только лучше.
- Ну, если лучше - тогда держи. - Мама достала из сумки пакет. - Это тебе. И твоей банде.
В пакете лежали три пары носков - ярких, полосатых, с блёстками. Таких, какие Вера видела только на картинках.
- Мам! - ахнула она. - Где ты такие взяла?!
- В магазине. Продавщица сказала - для девочек, которые хотят выделяться.
Света и Лиза смотрели на носки, как на сокровище.
- Теперь у нас ещё и носки, - прошептала Лиза. - Банда растёт.
- И не только носки, - мама подмигнула. - У меня там ещё пирожки с капустой.
И они пошли к скамейке - есть пирожки, смеяться, рассказывать маме про лагерь, про страшилку Светы, про секретный склад камушков, про то, как Вера научилась завязывать морской узел. Мама слушала, кивала и гладила Веру по голове. А Вера думала: «Вот бы этот день никогда не кончался».
Но все дни кончаются. И этот - тоже. Когда машины с родителями уехали, лагерь стал тише. Кто-то плакал в подушку. Кто-то сидел у окна. А Вера, Света и Лиза сидели на крыльце и смотрели на закат. На ногах у них были полосатые носки. В кроссовках - разноцветные шнурки.
- Завтра последняя неделя, - сказала Лиза.
- Ага, - кивнула Света. - А потом - домой.
- И что, - спросила Вера, - мы теперь... больше не увидимся?
- Увидимся, - твёрдо сказала Света. - У нас шнурки. Это навсегда. Кто раз попал в банду - тот навсегда.
Закат догорал. Где-то в соснах перекликались птицы. Три девочки сидели на крыльце, и разноцветные шнурки светились в сумерках.
Глава 8. Последний вечер
Последний вечер в лагере пах костром и прощанием.
Все собрались на том же месте, что и неделю назад, - вокруг большого костровища у старой сосны. Только теперь не было суеты, не было криков и смешных страшилок. Все сидели тихо, смотрели на огонь. Даже мальчишки из четвёртого отряда, которые обычно орали громче всех, притихли. Ваня-вожатый играл на гитаре что-то медленное, без слов. Искры поднимались в небо и гасли, как маленькие звёздочки.
Вера, Света и Лиза сидели рядом, прижавшись друг к другу. Их кроссовки с разноцветными шнурками почти соприкасались - розовый с зелёным, синий с жёлтым, оранжевый с фиолетовым. На ногах у всех троих были полосатые носки - мамин подарок, который стал талисманом банды.
- Завтра уезжаем, - тихо сказала Лиза.
- Ага, - кивнула Света.
- И что теперь будет? - спросила Вера. - С бандой? С нами?
Света помолчала. Потом взяла с земли сосновую веточку и положила на угли. Ветка зашипела, задымилась.
- Будет то же самое, - сказала она. - Только не здесь.
- А где? - не поняла Вера.
- Дома. В школе. В телефоне. Мы же не исчезнем. У нас есть номера. Есть адреса. Есть шнурки. Шнурки - это навсегда, помните?
Вера помнила. Но всё равно было грустно. Она ещё никогда не расставалась с друзьями. Потому что у неё никогда не было друзей, с которыми расставаться было бы жалко.
- А я научусь печь блины, - вдруг сказала Лиза. - И когда мы встретимся, я испеку целую гору.
- А я приеду на поезде, - подхватила Света. - У меня тётя в вашем городе. Я уговорю маму.
- А я... - Вера задумалась. - А я напишу рассказ. Про нас. Про банду. Про шнурки.
- Напиши, - серьёзно сказала Света. - Только чтобы смешно было. И немножко грустно. Как сейчас.
- Как сейчас, - повторила Вера.
Костер трещал. Ваня запел песню про то, как «лето пролетело, и его не вернуть», и голос у него был хриплый, простуженный, но настоящий. Девочки слушали, и каждая думала о своём. Лиза - о том, что завтра сядет в автобус и будет смотреть в окно. Света - о том, что обязательно приедет. Вера - о том, что она больше не одна.
Перед отбоем они обменялись номерами телефонов. Света записала свой на клочке бумаги, вырванном из тетрадки. Лиза - на обратной стороне фантика от конфеты. Вера - на ладони, потому что бумаги под рукой не оказалось. Три номера. Три ниточки, которые свяжут их после лагеря.
Ночью Вера лежала и думала. За окном стрекотали сверчки. Ухо лежал под подушкой. Шнурки в кроссовках, которые стояли у кровати. Завтра - домой. Но теперь у неё есть Света и Лиза. Она закрыла глаза и уснула. И снилось ей море. Не настоящее - лагерное. Но всё равно красивое.
Глава 9. Дом
Автобус остановился на той же остановке, что и три недели назад. Только теперь всё было наоборот: тогда Вера садилась в него с дрожащими коленками, прижимая к груди рюкзак с Ухом и не зная, чего ждать. Теперь она выпрыгнула на асфальт легко, как будто вернулась домой из долгого путешествия. Хотя, если честно, так и было.
Мама уже ждала. Она стояла у киоска с мороженым и махала рукой. Вера подбежала, и мама обняла её крепко-крепко. От мамы пахло всё тем же стиральным порошком и почему-то ванилью. Наверное, она пекла печенье.
- Ну, как ты? - мама отодвинула её на расстояние вытянутой руки и оглядела. - Загорела. Возмужала. И где твои шнурки?
Вера улыбнулась и выставила ногу. Розовый и зелёный. Мама покачала головой, но ничего не сказала.
Дома всё было по-прежнему, но как-то иначе. Она зашла за порог будто в чужой дом. Потом сняла кроссовки и аккуратно поставила их у тумбочки - так, чтобы шнурки было видно. Комната показалась ей маленькой. Кровать - слишком мягкой. А тишина - слишком громкой. В лагере всё время кто-то кричал, смеялся, бегал, пел песни. Здесь было тихо. Только часы на стене тихонько тикали, и холодильник гудел на кухне.
Вера села на кровать и достала из рюкзака Ухо. Посадила на подушку. За окном шумел ветер. Во дворе кричали дети. Жизнь шла своим чередом.
И тут запищал телефон. Сообщение. Вера открыла.
Света: «Доехала?»
Вера: «Ага. Только что».
Света: «У меня уже лагерная ломка. Хочется кричать: ОТБОЙ! и бежать спать».
Вера улыбнулась. Через минуту пришло сообщение от Лизы:
Лиза: «Я дома. Книжка, которую я читала, осталась в лагере. Надеюсь, её кто-нибудь дочитает».
Света: «Кого теперь будем в банду звать? Может, родителей?»
Лиза: «Моим шнурки не нужны. У них тапки».
Вера рассмеялась. Они переписывались почти час - про всё на свете. Про то, что в лагере, наверное, сейчас пусто и только охранник ходит по территории. Про то, что Ваня-вожатый обещал приехать в следующем году. Про то, что котлеты были так себе, а компот - ничего. Про то, что Света уже скучает, а Лиза уже ищет рецепт как испечь блины.
А потом Света написала:
«Слушайте. У нас же банда. Это навсегда. Даже если мы не увидимся целый год. Когда увидимся - наденем шнурки. И будто и не расставались».
Вера прочитала и отложила телефон. Вспомнила свои кроссовки. На них цветные шнурки. Ухо, сидел на подушке и, кажется, был всем доволен. И вдруг поняла: она больше не одна. Не в лагере. Не здесь. Вообще. У неё есть Света и Лиза. А у них - она. И это не конец истории. Это только начало.
Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Завтра она начнет писать рассказ. Как обещала. Про банду. Про шнурки. Про девочку, которая боялась, а потом перестала. И пусть он будет немножко смешной и немножко грустный..
Вот такая история...
Есть такие? Рязань. Сельцы. пп Черныш. Поздравляю всех, кто будучи пиздюком, попал в такую замечательную школу жизни как военный лагерь Юный десантник при РВВДКУ.
Объект 1200 — это лагерь для военнопленных и интернированных, который располагался на территории Рудничного района Кемерова, в Серебряном бору, рядом с посёлком шахты «Северная». Он существовал примерно с 1943 по 1949 год.
После того, как в 1949 году все находящиеся в лагерях военнопленные были интернированы на родину и сами лагеря ликвидированы, на месте лагпункта No2, расположенного недалеко от посёлка шахты «Северная», был построен детский пионерский лагерь «Люскус». В этом пионерском лагере с 50-х по 90-е годы прошлого столетия отдыхали практически все дети шахтёров, работающих на шахте «Северная». После перестройки и перехода на рыночные отношения, а также закрытия угольного предприятия лагерь был заброшен и сегодня от него не осталось даже воспоминаний.
Рядом с местом захоронения немецких военнослужащих недалеко от Объекта 1200 было построено ремесленное училище, которое функционирует и до сегодняшнего дня. Правда сейчас оно переименовано в Кемеровский аграрный техникум и здесь бывшие школьники могут выучиться на механизаторов, комбайнёров, трактористов, а также получить другие сельскохозяйственные профессии.
После снятия железного занавеса и начала перестройки на месте захоронения немецких и японских военнопленных приезжали делегации из этих стран для установки памятником и мемориалов. Однако если в Заводском районе кладбище японских военнопленных находится в довольно приличном состоянии, то все обелиски и памятники, установленные на месте похорон немецких военнопленных, уничтожены, а вокруг него ведётся активное строительство частного сектора. Вполне возможно, что чрез два–три года на месте захоронения немецких солдат будут стоять один или несколько частных домов.
