Цепляю аудиоверсию, но оговорюсь…
В данном случае прямого продолжения не получилось. Скорее, это вторая новелла, происходящая в той же вселенной. Бюро магистратов забвения всё так же действует, «зачищая» из общественного информационного поля недобропорядочных людей и неприглядные явления.
Но мне было бы скучно просто так входить второй раз в ту же реку крови. В конце концов хочется поговорить о прекрасном, об искусстве… Ну, или об отвратительном. Кому как...
В любом случае, приятного чтения!
На моём сайте текст пока не выложен, но PDF-ку на память скачать можно.
— Здравствуйте, офицер. Слушаю вас,— поздоровался я как можно непринуждённее, когда вошедший устроился на стуле чуть боком к столу.
Магистрат забвения. Не всем выпадает участь повстречаться с сотрудниками этой службы. Они овеяны флёром загадочности, мрачными байками сродни тем, что рассказывают друг другу подвыпившие посетители ночных баров. И если уж к вам пришли, то не просто так. Магистраты не ошибаются и не наводят справок. Их визит всегда строго предопределён. Значит, в какой-то момент ваш жизненный путь пересёкся с кем-то, кого по закону о «проклятии памяти» следует забыть. Вычеркнуть из истории. Стереть из общественной повестки. Теперь уже и не знаешь, что страшнее: знаться с преступником или познакомиться с магистратом забвения.
Каким бы вы представили себе такого персонажа? Мрачный и непроницаемый незнакомец в надвинутой шляпе. С его плаща стекают капли холодного дождя, сквозь который он только что и появился. Да и от самого веет холодом. Он чувствует себя хозяином, как хищник, заставший свою жертву врасплох. Бросает шляпу на гипсовую голову Сократа, уверенно садится на стул, закинув ногу на ногу. А потом и вовсе положив ноги в лакированных туфлях на стол. Щёлкает зажигалкой. Закуривает. Говорит, язвительно улыбаясь уголками губ и выдыхая дым в лицо собеседника.
Вероятно, нечто такое, вроде рокового героя из дешёвого бульварного детектива в стиле нео-нуар и представляют себе барышни за сорок, истосковавшиеся по романтике своих серых офисных будней.
Но офицер, сидящий передо мной, мало походил на этот образ. Терпеливо подождав, пока я хорошенько рассмотрю жетон с номером, он неторопливо закрыл портмоне и убрал его в карман джинсов. Среднего телосложения, чуть сутуловатый. И в своей выцветшей футболке и серой олимпийке напоминал скорее студента художественного училища, чем сотрудника специальной службы. Он скромно, почти нерешительно весь сжался на стуле, сведя вместе худощавые колени. Похрустел длинными пальцами. Долго не находя место рукам, наконец убрал их в карманы. Ощущение, что гость замёрз и не может согреться было таким сильным, что я уже хотел предложить выпить чего-нибудь горячего... Но остановился, когда заметил чёрную рукоять пистолета, торчащую из кобуры подмышкой, и вспомнил, кто передо мной. Моя вежливость могла быть истолкована превратно.
— Слушаю вас, офицер,— повторил я, стараясь не проявлять в интонации никакой нетерпеливости.
— Да. Сейчас...— рассеянно ответил он, снова полез в карман, достал портмоне, извлёк из него небольшой огрызок бумаги и протянул мне.— Она выставляется у вас.
— Мэри Лэйн Фергюссон,— вслух прочитал я.
— Да, конечно... Честно говоря, не помню, есть ли у нас её работы.
— Есть,— уверенно, но с каким-то грустным вздохом проговорил офицер.
— Тем не менее, мне нужно несколько минут, чтобы свериться с программой,— ответил я, открывая рабочий ноутбук. Офицер кивнул, и пока я щёлкал по кнопкам и дожидался отклика неповоротливой музейной базы данных, уткнулся глазами в носки своих тряпичных кедов.
— Да. В нашем запаснике находится четыре её картины... Правда они ни разу не экспонировались. Переданы куратором для предстоящей выставки-продажи. Вам пригодится перечень?
— Да. Пожалуйста. И сами работы. Нам нужно будет произвести изъятие.
— Конечно,— согласился я, отправляя список на принтер, а потом всё-таки осторожно поинтересовался.— А разве на этот случай не нужно какой-то бумаги вроде судебного решения?
— Иногда, да. Иногда, нет. В любом случае, я не могу оставить вам никакой бумаги. Иначе бы всё лишилось смысла.
— Забвение. Никаких следов. Разумеется.
Передав распечатку офицеру, я поднялся и пошёл за картинами.
Тёмная лестница привела на цокольный этаж, где располагалось хранилище нашей небольшой галереи. Сводчатые потолки, толстые стены... Установите простейшую систему поддержания постоянной температуры и влажности, и такие старые здания становятся идеальным местом для хранения предметов искусства. Впрочем, это лишь про сохранность краски и холста. Что же до художественной ценности, то далеко не всякий способен оценить работу дороже, чем бумагу, на которой она нарисована. Всё-таки это требует от зрителя движений души.
За своими размышлениями я довольно быстро нашёл, что требовалось. Четыре работы 60 на 40 без подрамников. Бумага-уголь, бумага-пастель, бумага-акрил, бумага-масло... Девушка явно искала себя, экспериментируя с материалами. Я мельком глянул на изображения. Симпатичные, но, в общем-то, не запоминающиеся миниатюры, почти этюды, в современном стиле. Что ж, тем лучше. Сложил всё в картонную папку и поспешил вернуться наверх.
Офицера я обнаружил на том же месте и в той же позе. Застыв, как и стоящий на тумбочке гипсовый Сократ, он просто терпеливо ждал, когда я отдам его добычу. Быстро пролистал содержимое папки, добавил туда же мою распечатку в качестве описи, потом затянул вязочки небольшим бантиком и, по всей видимости, собрался уходить.
— Может, всё-таки чаю?— зачем-то спросил я.
— А вы не предлагали,— заметил офицер.
— Да. Наверное, собирался и забыл. И решил, что вы отказались. Когда я отвлекаюсь, то могу потерять мысль. Это свойство моей памяти. Вот, значит, предлагаю, сейчас.
— Очень полезное свойство. Мне бы так...— пробормотал под нос офицер и посмотрел на часы.— Чай, говорите... Не откажусь.
Из нижнего ящика тумбочки на стол быстро переместились пара фирменных кружек, пачка пакетированного чая и слегка початая коробка печенья.
— Мне всегда было интересно... Всё-таки у вас такая... эм... необычная работа... Как вы попали на службу?— спросил я для поддержания разговора, разливая кипяток из электрического чайника.
— В Департамент Забвения?
— Да. Я не настолько наивный музейный работник и не считаю, что в вашу контору берут всех желающих с улицы или набирают по объявлениям.
— А почему вы тогда спросили?— офицер сделал паузу и, задумчиво опустив глаза в свой чай, вздохнул.— Очевидно, я не похож на магистрата. Образ, который сложился прежде, стал противоречить тому, что вы увидели. Мне ещё раз показать жетон?
— Нет. Что вы! Не надо! Я нисколько не сомневаюсь в ваших полномочиях и не хотел обидеть...— поспешил извиниться,— просто интерес. Я спросил ровно то, что хотел узнать. Если это, конечно, не очередной секрет. Как это происходило? Это ваше решение? Или был какой-то отбор?
— И то, и другое. Иногда такие вещи происходят одновременно.
— Был телефонный звонок. Короткий разговор, который не имеет смысла пересказывать. Я согласился.
— Звучит, как шпионский детектив. Час «икс». Звонок в тишине. Жизнь до и после.
— Согласен, звучит забавно. Но что-то такое я в тот момент и почувствовал,— кивнул офицер и впервые слегка улыбнулся.— До сих пор помню всё до мелочей. Как повесил трубку, что ощутил мурашки по всему телу, что подумал, что сделал...
— Бросил курить и вымыл в квартире все стены.
Офицер залез своими длинными пальцами в коробку с печеньем и отправил одно из них прямиком в рот.
— О! Это мне знакомо. Моя жена тоже делает уборку, когда нервничает. А что же натворила эта М... Обойдёмся без имён... Эта художница?— решил я окончательно потешить своё любопытство.
— Хотите знать её «си-ди»?
— Так маркируется параграф в деле. Corpus delicti. Состав преступления.
— О, благородная латынь! Римское право. Ренессанс античности. Понимаю,— усмехнулся я.— И всё же? За что можно проклясть художника?
Услышав моё неподдельное удивление, офицер внимательно взглянул на меня.
— А за что же ещё, по-вашему, можно проклясть художника?
— Ну, не знаю... Мне казалось, закон проклятия памяти касается более серьёзных преступлений. Ведь даже не всякий убийца...
— Не всякий, да,— перебил меня офицер и снова посмотрел мне прямо в глаза.— Уверены, что хотите знать?
— Да,— не задумываясь ответил я, но, опомнившись, сразу попытался отшутиться.— Только если не попаду потом под пристальное внимание вашего ведомства.
— Не волнуйтесь. Я возьму с вас расписку о неразглашении. Так всем будет проще.
— Как там говорится? «Если вы отказываетесь хранить молчание, это может быть использовано против вас без суда и следствия».
— Именно так. Но я почему-то уверен, что вам и самому вряд ли захочется кому-то пересказывать эту историю...
Офицер отпил чай и задумчиво покрутил на столе свою кружку. Одну из тех, которые во множестве производит наша галерея в качестве сувенирного мерча для посетителей — с картинами, которые все знают, но которых у нас нет.
— Босх. «Сад земных наслаждений». Впечатляющая вещь... Жуткая, но исполнена со вкусом. И чай вкусный,— вежливо похвалил он.— К сожалению, чаще всего жуткие вещи делаются безо всякого вкуса...
Примерно три месяца назад в одном из арт-сообществ проводился один художественный конкурс или даже совместная акция. Не буду называть. Вы, как галерист да и просто как интересующийся человек, не чуждый искусству, вы не могли не слышать... Художник и картина. Исследование минимализма. Пространство творчества внутри и снаружи. Вот это вот всё. Ну, да. Конечно, слышали.
Под эту затею отвели номера старой заброшенной гостиницы. Вышло некое секционированное арт-пространство. Пока что пустая мульти-вселенная, которую требуется наполнить образами.
Участвовали десятки художников и творческих команд. По условию состязания они должны были неделю работать в ограниченном пространстве и с жёстко ограниченным набором средств. Связь с внешним миром тоже ограничена. Никаких звонков и соцсетей. Никакого онлайна. Ничего не отвлекает от процесса. Чистое творение. Только художник и его шедевр. Хотя снимать себя для будущих рилсов было можно. Да и в целом вся работа шла под прицелом камер. В дальнейшем из наиболее удачных фрагментов планировалось смонтировать что-то вроде реалити.
Наша героиня участвовала в коллаборации с одним чуваком. Как по мне — гиблое дело. Настоящий художник обязан работать один. Творчество — в наивысшей степени интимный акт. Таинство, если говорить религиозным языком. Мастера эпохи Возрождения стали первыми, кто осознано бросили вызов Господу богу. Но разве сам он совершал Творение в чьём-то присутствии? Нет, он был один. А Сатана? Разве он был низвергнут с небес за простое неповиновение. Отнюдь! За дерзновенную попытку сотворчества. И что ему было дано? Не наказание, но свобода. Своя мастерская и свой холст. И на нём была создана картина страданий и Ада.
Извините, я отвлёкся. Вернёмся к нашим земным героям. Этой художнице и её приятелю. А как выяснилось позже, они, к тому же, были любовниками. Согласно правил, установленных организаторами, они взяли с собой только пару предметов — пустой загрунтованный холст на подрамнике и мастихин. Многие предпочли кисти и краски, чтобы расписать стены или двери. Но эти ребята явно планировали по итогу забрать картину с собой. Пигмент можно наносить и пальцами. Что же касается шпателя, он оказался незаменим в деле соскабливания со стен побелки и расковыривания старых кирпичей. Вода из-под крана. Слюна изо рта. И вот уже можно замесить сносные белила. Или сварганить аналог охры. Коробочки и контейнеры от китайской еды, которой обеспечили всех участников, тоже пошли в дело. Развёрнутый картон можно использовать в качестве палитры. Порционное растительное масло для заправки лапши — как жировую основу. А маленькие пластиковые ёмкости от соевого соуса — для хранения красок. Сам соус, кстати, тоже замечательно идёт в дело.
Как вы уже поняли, изобретательности этой парочке было не занимать.
Отличное качество, на мой взгляд. Но когда к нему примешиваются тайно пронесённые таблетки мескалина, начинаются проблемы. Однако не уверен, что дело ограничивалось только им. Не удивлюсь, если к действующим веществам там была примешана «кислота» или какая-нибудь совсем дикая «синтетика».
Как бы то ни было, но работа над картиной продолжалась. Кому-то из них, уже не так важно кому именно, пришла в голову концептуальная идея. А наркотики подталкивают к таким идеям, знаете ли... Так вот, они решили использовать свой собственный кал. За двое суток, которые прошли к тому времени, их тела переработали на фекалии достаточное количество китайской еды. Так что дефицита материала не было.
Знаете почему Сатану называют лишь обезьяной Господа бога? Он не способен создать что-то из небытия. Как и прочие ангелы, он лишён, в отличие от человека, творческого начала. В силах лишь скопировать и спародировать. Использовать нечто уже существующее. При этом обязательно разрушив, извратив, изгадив... Князь Тьмы — вот первый и главнейший постмодернист. Не потому ли последователи его жанра так любят выставлять в музеях писсуары и размазывать нечистоты?
Я снова скатился в философские рассуждения... Но смрад, который устроили эти двое, был по-настоящему адский. После идеи с говном, решение пустить в ход мочу, кажется даже логичным... Особенно под веществами. Не так ли? Почему бы не добавить в картину жёлтенького? Да? Вот тогда запах стал действительно инфернальным. Само собой, этим двоим в их состоянии было уже всё равно.
Им казалось, что они нащупали что-то. Раскрыли секрет. Поняли, как соединить художника и его картину. Перенести на холст некую природную человеческую сущность. И следующим шагом по этому пути было использование мужского семени. Добыть его не составило труда, учитывая тот факт, что в оставшееся от художественного процесса время они тупо трахались.
Я не ханжа и даже могу оценить такой ход. И хотя я сомневаюсь в изобразительных качествах эякулята в плане изменения колорита... Но всё же это добавляло оригинальности. Как минимум, внесло бы новизны в бесконечный набор однообразных и безликих порно-роликов. Но нашу героиню в первую очередь интересовал цвет.
Полотну не хватало ярких красок. Несколько раз они вызывали у себя рвоту, но не смогли подобрать необходимого тона. И тут свою роль ещё раз сыграл мастихин. Многократно соприкоснувшись с кирпичной поверхностью, он уже приобрёл бритвенную остроту. Поэтому на четвёртый день эти психопаты уже вовсю резали свои руки и рисовали кровью. Согласитесь, уже не так оригинально. Да и с точки зрения гигиены история сомнительная. Но их это не заботило. Под действием дурманящих препаратов, очумевшие от окружающего зловония, все перепачканные в нечистотах, собственных испражнениях и крови, они были счастливы...
Развязка не заставила себя долго ждать. Через день или даже на прямо следующее утро, пробудившись от забытья, художница в очередной раз критически взглянула на своё творение и осознала, какую ошибку совершила. Она слишком увлеклась красной краской, отчего картина совершенно лишилась контраста и потеряла выразительность. Нужно было срочно что-то делать. И это было справедливо. Точно так же, как и то, что и она, и её приятель уже достигли окончательного помешательства. Растолкав его, художница поделилась своим нехитрым планом, который снова показался обоим вполне разумным.
Потом она пошла в туалет, сняла тяжёлую фаянсовую крышку с бачка старого унитаза, вернулась назад и со всей силы три раза опустила её на голову своего любовника. Ужасно, что тот даже не сопротивлялся. А наоборот мирно лежал на бетонном полу, смиренно ожидая, когда его череп расколется, как кокосовый орех. Потом она спокойно обмакнула пальцы в развалившийся мозг, найдя консистенцию приятно жирной, а серый цвет идеальным. И так закончила свой шедевр.
Магистрат забвения замолчал. Сдерживая подкатывающую тошноту, я кинул в чай кусочек лимона, и сделал осторожный глоток.
— Просто отвратительно. Шедеврально мерзко. Страшно подумать, на что способны люди...
— Хотели бы получить в коллекцию эту картину?— офицер посмотрел как-то испытующе и одновременно иронично.
— Нет. Не думаю,— поморщился я.
— И правильно. Полагаю, некоторые произведения искусства не должны появляться на свет.
Магистрат невозмутимо взял очередную печенюшку. Казалось, сам он относился к своей истории более чем равнодушно.
— А вы? Видели её?— уточнил я после непродолжительной паузы.
— Недолго. Буквально пару секунд.
— Ничего выдающегося. Говоря по правде, откровенная мазня. Это был портрет того парня. Её любовника, которого взяла с собой по большей части в качестве натурщика... Но в целом зацепиться глазу было не за что. Слишком вторично. Чувствовалось сильное влияние Мунка. Но сам Мунк мне нравится куда больше... Хотя, конечно, я не очень-то разбираюсь в современном искусстве...
— И эта мазня стоила жизни человека...— печально подытожил я.
— Двух человек!— поправил магистрат.— А может и трёх. Как посмотреть... Впрочем, сейчас уже не стоит ничего.
Я вопросительно посмотрел на своего собеседника.
— Я вырубил её ударом рукоятки этого пистолета,— продолжил он.— Потом примотал малярным скотчем к телу приятеля, облил растворителем, которого вокруг было предостаточно, и сжёг вместе с проклятой картиной,— магистрат сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. Скорее всего, в тот момент моё лицо выражало некоторое смятение или даже ужас, потому что офицер спросил.— Всё это претит вашему художественному видению? Оскорбляет чувство прекрасного? Прошу простить. Наверное, мне стоило выразиться иначе. Подобрать более тонкие художественные образы... Скажем: я провёл мистерию огня. Предал всё всеочищающему пламени.
— Так звучит намного приятнее. Хотя и высокопарно,— подтвердил я, невольно улыбнувшись специфическому юмору магистрата, а потом добавил.— Тем не менее, считаю, это было самое верное решение, офицер.
Он вежливо кивнул на прощание и, взяв папку подмышку, проследовал было к выходу, но у самой двери обернулся.
— Там был ещё один художник. Он ничего не взял с собой. Только зажигалку и блок сигарет. Выйди такое шоу на ТВ, наблюдать за ним было бы скучно. Всё творение происходило у него в голове. А он просто лежал на раскладушке и курил. Провалялся так все шесть дней. А на седьмой взял и нарисовал картину на штукатурке. От пола до потолка. Сигаретными окурками. Получил первую премию. И забрал бы её, если бы не исчез...
— Кто знает...— пожал плечами магистрат.— Может, занялся более актуальным искусством, нашёл себя в жанре акционизма. А то и вовсе заделался профессиональным критиком. Или просто красит заборы свинцовыми белилами. Художники такие непредсказуемые.
