Серия «1917»

Имя всему этому дали 25 октября 1917 года. И вот тут — самое странное место этой истории.

Вы прекрасно знаете, как это выглядело. Ночь, площадь, лавина людей у ворот Зимнего, крейсер на Неве. Потом ещё кино снимут — чтобы этот образ революции окончательно впечатался в память: толпа идёт на штурм, матросы лезут на ворота, старый мир рушится буквально в кадре.

Только есть одна проблема.

25–26 октября 1917 · Петроград

Мосты, вокзалы, телеграф заняты почти без выстрелов. Столица переходит из рук в руки по частям, как имущество по описи. Оружие, которым это делается, роздано в августе Керенским — мы считали: от двадцати трёх до сорока тысяч винтовок, и обратно их никто отдавать не собирался — ищи дураков! Теперь человек с ружьём придёт за Керенским, который ему это ружьё и выдал.

Сам Керенский уезжает утром 25-го — ещё до того, как появилось что штурмовать. Адъютанты добывают ему автомобиль американского посольства, с американским флагом на капоте — это потом подтвердит в мемуарах сам посол Дэвид Фрэнсис.

А знаменитое женское платье — миф, позднее канонизированный советской пропагандой. В 1966 году Керенский почти кричал Генриху Боровику: «Ну не бежал я из Зимнего дворца в женском платье!»

На картине Керенский изображён переодевающимся в платье сестры милосердия. Репродукцию широко печатали в советских учебниках.

Переодевание действительно было — только позже, уже после провала похода на Петроград, под Гатчиной. И не в женское платье, а в матросскую форму.

Запомните механизм: перевороту, которому не хватило героического штурма, пропаганда потом дорисовала и штурм, и недостающий фарс.

Гарнизон Зимнего — пятьсот-семьсот человек на весь дворец: три роты юнкеров, 137 ударниц женского батальона, взвод михайловцев-артиллеристов и около сорока георгиевских кавалеров-инвалидов. Причём часть защитников разошлась ещё до решающего момента. «Аврора» дала холостой. Внутрь проникали через незапертые входы, а полковник Ананьин в конце концов официально сдал дворец — «дабы сохранить жизнь защитникам».

С потерями сложнее. В литературе упоминаются пять или шесть погибших солдат и, возможно, одна ударница; такую оценку, в частности, приводит Булдаков — документы, которые позволили бы свести окончательный счёт, не сохранились. Здесь важна арифметика. Положите её рядом с июльской: три дня на улицах Петрограда — сотни убитых и раненых. Октябрь в столице — единицы.

Одно уточнение, без которого легко скатиться уже в обратную агитку. «Бескровность» Петрограда — это про масштаб самого боя, а не про всё, что происходило после него. Свидетельства расходятся радикально: от рассказов яростных противников большевиков до сообщений сторонних наблюдателей — в том числе американских корреспондентов. Рассказы о массовых убийствах и поголовном изнасиловании пленённых ударниц подтверждения не получили. Но это не значит, что не произошло ничего: источники сообщают о нескольких случаях сексуального насилия; одна из ударниц позднее покончила с собой.

Так рождается легенда: несколько реальных эпизодов насилия превратились в рассказы о массовой расправе над защитницами Зимнего.

1920 · Дворцовая площадь

Теперь про картинку у вас в голове — у неё есть авторы и дата.

В 1920-м, к третьей годовщине, Николай Евреинов ставит на Дворцовой массовую реконструкцию «Взятие Зимнего дворца»: тысяча семьсот пятьдесят статистов, сто двадцать пять балерин, сто циркачей — а всего, с актёрами, оркестрами и красноармейцами, от шести до десяти тысяч участников при сотне тысяч зрителей. Сравните с гарнизоном дворца: одних статистов в спектакле про штурм — в несколько раз больше, чем было защитников в настоящем деле.

Семь лет спустя Эйзенштейн снимет «Октябрь», опираясь эстетически ровно на этот спектакль. Кино снимало не событие. Кино снимало спектакль о событии — и с тех пор страна помнит спектакль.

25 октября — 2 ноября 1917 · Москва (те же самые дни)

А теперь уберите столицу из кадра. Потому что ровно в те сутки, когда в Петрограде занимали телеграф и считали выбитые стёкла, в Москве шёл настоящий городской бой. Не ночь — неделя.

С одной стороны — Военно-революционный комитет во главе с Усиевичем. С другой — Комитет общественной безопасности: городской голова Вадим Руднев и командующий Московским военным округом полковник Константин Рябцев. Рябцев здесь почти фигура-символ: он продолжал вести переговоры там, где уже вовсю стреляли.

27 октября юнкера Александровского училища расстреливают отряд «двинцев»: из примерно 150 человек 45 убиты и ранены.

Помните, откуда в советской культуре взялся образ юнкера-карателя? Вот вторая половина ответа. Первую мы уже видели в июле.

28 октября 1917 · Московский Кремль

Кремль сдан юнкерам — комендант Берзин открывает ворота. Сдавшихся солдат 56-го полка выводят и выстраивают у памятника Александру II. А дальше начинается стрельба.

Версии зеркальны до неприличия. У советской стороны — сознательный расстрел безоружных. У их противников — ответный огонь после стрельбы из Арсенала. Даже число погибших расползается от нескольких десятков до нескольких сотен; Ратьковский оценивает потери примерно в двести солдат и шесть юнкеров.

Важнее здесь не цифра. Гражданская война уже началась настолько, что даже у одной бойни через несколько часов появились две несовместимые истории.

29 октября — 2 ноября 1917 · Москва

29–30 октября красные отбивают почтамт, телеграф и вокзалы. Заключается перемирие, которого никто толком не соблюдает. А потом в дело идёт артиллерия — с Воробьёвых гор, со Швивой горки, с Бабьегородской плотины. По Кремлю.

Опись повреждений составил епископ Нестор (Анисимов). Книга называлась без затей — «Расстрел Московского Кремля»; за неё автора потом арестуют. Беклемишевская башня повреждена и стоит без вершины, пробит купол Успенского собора, в алтарной стене — больше семидесяти выбоин, шесть тяжёлых снарядов попали в Чудов монастырь. Изрешечён надвратный Никольский образ — тот самый, который уцелел в 1812-м.

Фраза из протокола Совнаркома тех дней лучше любого комментария:

«Снарядами ничего не сделаешь. Можно разрушить всю Москву и ничего не достигнуть».

2 ноября Луначарский подаёт в отставку:

«Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена».

3 ноября Совнарком признаёт отставку неуместной — и наркомом просвещения Луначарский останется до 1929 года. Получается почти идеальная сцена первых дней новой власти: большевик рыдает над Кремлём, который обстреливают большевики, подаёт в отставку из большевистского правительства — и остаётся в нём ещё на двенадцать лет.

В ту же ночь юнкера уходят из города. Комитет общественной безопасности капитулирует. Московская неделя заканчивается там, где петроградская ночь только начинала превращаться в легенду.

10 и 13 ноября 1917 · Москва

Сколько людей убили в Москве за ту неделю, не знает никто: счёт идёт на сотни, в некоторых оценках — до тысячи.

10 ноября у Кремлёвской стены в братские могилы опустили 238 гробов погибших на стороне большевиков. К концу 1917 года там будет похоронено 240 человек; имена удалось установить лишь у 57. Так начинается будущий некрополь у Кремлёвской стены. Ленин выступит у этой могилы ровно через год — 7 ноября 1918-го, на открытии мемориальной доски павшим.

Через три дня, 13 ноября, хоронят другую сторону. В братскую могилу у часовни Братского кладбища ложатся 37 юнкеров, прапорщиков и студентов. Всего там похоронят две-три сотни погибших защитников Москвы.

Вот эпилог московского Октября: главный мемориал страны на следующие семьдесят лет начинается с братской могилы уличного боя за почтамт, телеграф и вокзалы.

Теперь сложим происходящее в обоих городах.

В Петрограде мы сняли легенду о сражении, которого не было. В Москве нашли забытое сражение, которое было. Разница между ними ровно одна: власть сидела в Петрограде. Исторический рубеж поставили там, где стоял трон, а не там, где больше стреляли.

А теперь — та же арифметика, но с июля. Июль — сотни убитых и раненых за три дня. Август — войска, идущие на собственную столицу. Октябрь в Петрограде — единицы погибших за ночь. Событие, которое потом назначат точкой отсчёта пятилетней войны, оказалось едва ли не самым бескровным из всего, что мы разбирали, — во всяком случае, сам захват власти.

Не рубеж. Эпизод. Одно настоящее последствие у него, впрочем, было — и видно его уже из ноября. В столице всё закончилось за сутки и почти без выстрелов.

Просто после этого стрелять начали везде.

После Октября: война обзаводится армией и кассой

Из Петрограда пока не уходим. Через четыре дня после почти бескровного переворота здесь всё-таки начался настоящий бой — с захваченными объектами, штабом, баррикадами и погибшими.

29 октября 1917 · Петроград

Против большевиков выступает «Комитет спасения Родины и революции» — организация, собранная буквально на следующий день после падения Временного правительства из представителей городской думы, эсеров, меньшевиков и людей свергнутой власти. Военную часть готовит полковник Георгий Полковников — тот самый, что до 25 октября командовал Петроградским военным округом и должен был защищать столицу от переворота. Теперь столица потеряна, правительства нет, а Полковников командует попыткой вернуть его власть.

Сил, правда, почти не осталось. Надёжных полков у бывшего командующего округом нет. Казаков поднять не удалось. Главной вооружённой силой снова оказываются юнкера — прежде всего Владимирского, Павловского и других военных училищ.

Утром они переходят к делу. Захватывают Петроградскую телефонную станцию, разоружают находившихся там красногвардейцев, пытаются взять под контроль связь и несколько ключевых пунктов города. На улицах появляются заставы и баррикады. На несколько часов возникает уже не октябрьская картина, где караулы просто сменяют друг друга у мостов и вокзалов, а вполне узнаваемый городской бой.

Продержаться им не дают. Военно-революционный комитет стягивает красногвардейцев и солдат, телефонную станцию отбивают. Самое тяжёлое происходит у Владимирского училища: здание окружают, по нему стреляют из винтовок, пулемётов и артиллерии. К вечеру сопротивление сломлено. Полковников скрывается, выступление заканчивается в тот же день.

С числом погибших — та же проблема, что почти везде осенью 1917-го: в литературе встречаются оценки примерно до двух сотен убитых и раненых, но ручаться за них нельзя. Для нас важнее другое: крови 29 октября в Петрограде пролилось больше — судя по этим оценкам, в разы больше, — чем при самом захвате власти четырьмя днями раньше.

И заметьте, кто опять стоит в центре кадра: юнкера.

За три месяца они успели пройти удивительную политическую дистанцию. В июле их посылали разоружать большевиков, громить редакцию «Правды» и восстанавливать порядок от имени ещё существующего Временного правительства. В октябре они защищали Зимний дворец. Через четыре дня после его падения они уже сами поднимают оружие против новой власти — фактически становясь последней организованной вооружённой силой правительства, которого больше нет.

Это маленькая модель того, что сейчас начнёт происходить со всей страной. Вчерашние части старой армии ещё существуют, старые офицеры ещё носят погоны, старые учреждения ещё заседают, но государства, которое связывало всё это вместе, уже нет. Поэтому каждый следующий вооружённый отряд будет вынужден отвечать на простой вопрос: за кого он теперь воюет? Юнкера свой выбор сделали — против большевиков. К образу юнкера-карателя, сложенному июлем и московским расстрелом «двинцев», теперь добавился и хрестоматийный «беляк».

В Петрограде всё закончилось к вечеру. Но это был не конец сопротивления — это был конец попыток сопротивляться в Петрограде. Через несколько дней офицеры и юнкера потянутся на юг, туда, где из разрозненных противников новой власти начнут собирать настоящую армию.

30 октября 1917 · Пулковские высоты

Пока в самом Петрограде юнкера пытались вернуть телефонную станцию и поднять военные училища, к столице с другой стороны шёл Керенский. Войск у бывшего главы правительства почти не осталось: за ним согласились идти казаки генерала Петра Краснова — части того самого 3-го конного корпуса, который двумя месяцами раньше двигался на Петроград во время Корниловского выступления. История сделала почти полный круг: в августе корпус шёл к столице против Керенского, теперь его остатки шли вместе с Керенским против большевиков.

Силы, впрочем, уже совсем не те. Вместо корпуса — несколько сотен казаков, обычно говорят примерно о семистах саблях. Они занимают Гатчину, затем Царское Село и подходят к Петрограду. У Пулковских высот дорогу им преграждают красногвардейцы, солдаты и матросы.

30 октября происходит бой. Краснов пытается прорваться к столице, но перевеса нет, подкреплений нет, а главное — нет уверенности даже в собственных казаках, что ради возвращения Керенского стоит продолжать войну. Наступление захлёбывается. Начинаются переговоры. Керенский понимает, чем они могут закончиться лично для него, переодевается (но не в женское платье) и покидает Гатчину. Его последний поход на Петроград заканчивается бегством.

А дальше — деталь, ради которой этот эпизод стоит запомнить.

Краснова берут в плен. И отпускают.

Не обменивают. Не отправляют в лагерь. Не ставят к стенке. Генерала, который только что с оружием шёл против новой власти, освобождают под честное слово, что он больше не будет выступать против советской власти.

Сегодня это выглядит почти неправдоподобно — именно потому, что мы знаем продолжение. Краснов уезжает на Дон. Уже в следующем году становится атаманом Всевеликого войска Донского и одним из крупных противников большевиков. Потом будет эмиграция, а через четверть века — сотрудничество с нацистской Германией. Но это уже совсем другая война и другой рассказ.

Сейчас важнее остановить кадр именно здесь: ноябрь 1917-го, пленного генерала отпускают под честное слово.

Гражданская война фактически уже начинается, но её участники ещё не знают её правил. Они продолжают пользоваться привычками старого мира — офицерской честью, обещанием, арестом вместо расправы, надеждой, что сегодняшний противник завтра просто разойдётся по домам.

Не разойдётся. Через несколько месяцев те же люди будут встречаться уже на настоящих фронтах, с мобилизациями, штабами, бронепоездами и расстрелами. А пока будущего белого атамана выпускают из плена под слово офицера. Война уже началась. Воевать по её правилам ещё не научились.

Конец октября — начало ноября 1917 · Петроград

И всё же между первыми выстрелами оставалась последняя развилка, на которой конфликт ещё можно было попытаться вернуть из военного русла в политическое.

Вмешался Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. Мы его уже видели в августе: железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, разбирали пути, путали маршруты и фактически помогли остановить движение войск к Петрограду. Теперь тот же механизм попытались применить ещё раз — только уже не против генерала, а против всех сразу.

Рычаг у Викжеля был такой, что игнорировать его не мог никто: железные дороги. Комитет пригрозил всеобщей железнодорожной стачкой и потребовал прекратить вооружённую борьбу и создать так называемое «однородное социалистическое правительство» — власть не одной победившей партии, а широкую коалицию большевиков, меньшевиков и эсеров разных направлений.

На несколько дней возникла странная ситуация. В Петрограде уже свергнуто Временное правительство, создан Совнарком, под городом только что стреляли казаки Краснова, в Москве идут настоящие уличные бои — а социалистические партии всё ещё сидят за столом и обсуждают, нельзя ли всё переиграть переговорами.

И это были не декоративные разговоры. Единства не было и внутри самой большевистской верхушки. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и другие считали коалицию с остальными социалистами необходимой: власть одних большевиков, по их мнению, долго не продержится. Ленин и Троцкий смотрели на переговоры совсем иначе. Победившая партия уже контролировала столицу и не собиралась отдавать за столом то, что только что взяла силой.

Но и противоположная сторона компромисс особенно не облегчала. В ходе переговоров обсуждался состав будущего правительства без Ленина и Троцкого, звучала кандидатура Виктора Чернова во главе кабинета; представители умеренных социалистов требовали существенно изменить саму конструкцию новой власти. Для большевиков это означало практически добровольно отказаться от результатов Октября.

Несколько дней стороны ещё разговаривали. Большевики маневрировали и тянули время, пока закрепляли власть; их противники выдвигали условия, на которые победители заведомо не собирались соглашаться. Затем переговоры начали рассыпаться. В знак протеста против отказа от широкой социалистической коалиции из ЦК большевиков вышли Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин; несколько народных комиссаров оставили свои посты.

А потом произошло, пожалуй, самое показательное: все просто перестали разговаривать.

Не было заседания, на котором торжественно объявили бы: компромисс невозможен, начинается гражданская война. Не было и подписанного документа. Так умерла последняя серьёзная попытка собрать социалистические партии в одной власти.

И пока в Петрограде ещё спорили о составе кабинета, сам спор успел устареть: география конфликта вышла далеко за пределы столицы.

В конце октября стреляют в Киеве. В Оренбурге атаман Александр Дутов отказывается признавать новую власть и берёт под контроль важнейший узел между европейской Россией, Уралом и Туркестаном. В декабре десять дней — с 8-го по 17-е — идут тяжёлые уличные бои в Иркутске: артиллерия, баррикады, больше тысячи убитых и раненых.

Никакого общего штаба у этих конфликтов ещё нет. Нет единой линии фронта. Нет даже общепринятого названия происходящего. Киев, Оренбург, Дон, Иркутск, Петроград живут каждый своим кризисом и стреляют каждый по своей причине.

Гражданскую войну ещё никто не объявил. Но ей это уже и не требовалось.

19–20 ноября 1917 · Могилёв

Теперь вернём долг, оставшийся ещё с главы про Быхов: я тогда просил запомнить людей, сидевших в бывшем монастыре после провала Корниловского выступления.

После Октября Ставка в Могилёве ещё несколько недель существовала словно по инерции. Фронт формально есть, штабы работают, телеграф передаёт приказы, на дверях кабинетов висят прежние таблички. Но верховной власти, которой вся эта машина подчинялась ещё месяц назад, больше нет.

Во главе этой машины оказался генерал Николай Духонин — последний Верховный главнокомандующий старой русской армии.

Большевики потребовали от него немедленно начать переговоры о перемирии с Германией. Духонин отказался. Его сняли с должности, а новым главковерхом назначили прапорщика Николая Крыленко. Верховное командование генерал Ставки должен был передать революционному прапорщику, который ехал в Могилёв с отрядами солдат и матросов.

И вот здесь снова появляется Быхов.

19 ноября Духонин распорядился освободить заключённых генералов, арестованных после Корниловского выступления. Из Быхова выходят Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Романовский и их товарищи. Те самые люди, которых ещё в сентябре Временное правительство считало мятежниками и держало под следствием, теперь оказываются на свободе — потому что Духонин прекрасно понимает, что произойдёт, когда до них доберутся новые власти.

Они начинают уходить на юг. Кто-то открыто, кто-то с чужими документами, кто-то переодевшись. Направление у них одно — Дон.

Духонин остаётся.

На следующий день, 20 ноября, Крыленко прибывает в Могилёв принимать Ставку. Духонина арестовывают. Его должны были отправить в Петроград, но до суда он не доедет. На вокзале толпа революционных солдат и матросов вытаскивает бывшего Верховного главнокомандующего из вагона.

Духонина убивают на месте.

Причин ненависти к нему хватало: отказ подчиниться Совнаркому, отказ начать переговоры о перемирии, освобождение быховских генералов. Но здесь важен даже не повод. Важен сам способ.

Ещё недавно это был человек, стоявший на вершине военной иерархии огромной страны. Теперь его вытаскивают из штабного вагона и убивают без суда на станции рядом с собственной Ставкой. И никто уже не способен эту толпу остановить — ни караул, ни штаб, ни новый главнокомандующий.

От этого эпизода в языке останется страшноватая формула: «отправить в штаб Духонина» — то есть убить, расстрелять, расправиться без суда. Очень скоро она станет настолько привычной, что фамилия только что убитого генерала превратится почти в канцелярский эвфемизм смерти.

Здесь можно поставить точку в истории старой армии.

Не потому, что 20 ноября исчезли все полки. Миллионы людей ещё числятся военнослужащими, существуют фронты, штабы, склады, артиллерия, железнодорожные эшелоны. Всё материальное тело армии ещё на месте.

Исчезло другое — иерархия, которая делала всё это одной армией.

Последнего Верховного главнокомандующего старой армии убивает толпа у вагона собственной Ставки. Новый главнокомандующий не может его спасти. Приказ, суд, чин и должность больше не защищают даже человека на самой вершине системы.

Ставка закончилась самосудом над собственным начальником. Старая армия как институт — тоже.

А дальше история делает особенно злую петлю. Пока Духонин лежит убитым в Могилёве, люди, которых он накануне выпустил из Быхова, уже пробираются на юг.

Корнилов. Деникин. Марков. Лукомский. Романовский.

Старую русскую армию они больше не спасут.

Они начнут собирать новую.

25 октября — 4 ноября 1917 · Новочеркасск

Теперь вернёмся к концу октября. Пока в Петрограде ещё стреляли юнкера, Керенский шёл к Пулкову, а Викжель пытался усадить социалистов за один стол, на Дону уже начинали собирать то, чему предстояло стать одной из армий Гражданской войны.

Дон сказал Петрограду «нет» почти сразу.

Уже 25–26 октября войсковой атаман Алексей Каледин объявил захват власти большевиками преступным и заявил, что до восстановления законной общероссийской власти Войсковое правительство принимает управление областью на себя. Это был один из первых крупных регионов, открыто отказавшихся признавать Совнарком.

На бумаге выглядит почти как готовый белый фронт. В действительности никакого фронта ещё нет.

Главная проблема Каледина — сами казаки. С фронта возвращались люди, которые четыре года провели на войне и хотели ровно одного — домой. Они могли не любить большевиков, не признавать новую власть, поддерживать казачье самоуправление и Каледина лично — и одновременно совершенно не желать снова садиться на коня ради похода куда бы то ни было.

Это различие скоро окажется смертельным: «не признаём» ещё не означает «будем воевать». Каледин поймёт это окончательно через три месяца. Когда станет ясно, что поднять Дон против наступающих красных он не может, 29 января 1918 года он застрелится.

Но осенью 1917-го на Дон начинают ехать люди, у которых с желанием воевать как раз всё в порядке.

30 октября, на пятый день после взятия Зимнего дворца, генерал Михаил Алексеев отдаёт распоряжение отправлять на Дон офицеров и других людей, готовых «продолжать борьбу». Конспирация пока почти любительская, но уже вполне настоящая: документы на чужие имена, деньги на дорогу, маршруты, явки. Сам Алексеев тоже отправляется на юг.

Напомню, кто это. Не очередной полковник, собравший вокруг себя десяток единомышленников. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, затем сам Верховный главнокомандующий, один из самых известных генералов русской армии. И человек, который ещё 7 октября, до всякого большевистского переворота, начал создавать офицерскую организацию на случай окончательного распада государства и армии.

Октябрь ничего этого не породил. Он просто указал организации направление. 2 ноября Алексеев приезжает в Новочеркасск. Штаба армии пока нет. Армии тоже нет. Есть несколько комнат, первые деньги, связи и адрес, по которому начинают приходить добровольцы — Барочная улица, 36, лазарет № 2.

На этом месте стоит задержаться. Будущая Добровольческая армия, которая через несколько месяцев будет ходить в Ледяной поход, брать города и вести многомесячные кампании, начинается не с мобилизационного приказа и не с полков под развёрнутыми знамёнами. Она начинается с адреса, куда нужно прийти.

Приходят сначала десятками. 4 ноября, через десять дней после Зимнего дворца, из прибывших формируют первую настоящую строевую часть — Сводно-офицерскую роту, позднее разделённую по мере притока добровольцев. Это ещё не армия даже в самом свободном понимании слова. Но важен сам переход: люди, которые вчера ехали на Дон поодиночке с поддельными документами в карманах, теперь записаны в списки, сведены в подразделение и получили командиров.

Дальше рота обрастает частями: новые офицерские формирования, юнкерский батальон, артиллерийская батарея, студенческая дружина. В Новочеркасск прибывают примерно 75–80 добровольцев в день. Пока это ручеёк. Но ручеёк непрерывный.

Теперь самое интересное — кто именно приходит на Барочную, 36. До половины первых добровольцев — обер-офицеры, то есть младший и средний командный состав старой армии. Ещё примерно до пятнадцати процентов — штаб-офицеры. Юнкера, кадеты, студенты и гимназисты дают больше десятой части. Казаков — около четырёх процентов.

А солдат? Около одного процента. Вот с этой цифры и начинается одна из главных проблем Белого движения.

Генералы есть. Полковники есть. Капитаны и поручики есть в избытке. Юнкера и вчерашние гимназисты готовы идти добровольцами. Есть люди, способные составить штаб, командовать батальоном, поставить батарею, написать приказ и провести разведку.

Некем заполнять строй.

И это не случайность первых дней — это будущая болезнь белых армий в миниатюре: сопротивление большевикам быстрее всего организуется там, где сохранились офицерские связи, военный опыт и готовность продолжать борьбу. Но превратить всё это в массовое движение значительно труднее.

На Дону парадокс виден в чистом виде. Вокруг — целая казачья область с десятками тысяч вооружённых фронтовиков. А в комнатах на Барочной улице будущую армию собирают прежде всего приезжие офицеры, юнкера и студенты.

Каледин располагает людьми, которые умеют воевать, но не хотят. Алексеев получает людей, которые хотят воевать, — но их пока несколько сотен. Оставалось соединить желание с числом. И именно этого Белому движению ещё очень долго не будет хватать.

На другой стороне картина почти обратная. Там есть гарнизоны, матросы, красногвардейцы, рабочие дружины — в том числе с винтовками, которые ещё в августе раздали для защиты Петрограда от Корнилова. Людей с оружием много. Профессиональных командиров — почти нет.

Старая русская армия осенью 1917-го словно разошлась на три неравные части: офицеры, решившие продолжать борьбу, потянулись на Дон; миллионы солдат просто пошли по домам; а вооружённая масса, оставшаяся с новой властью, принесла ей много винтовок — и почти никого из старого командного состава.

Одной армии нужно было найти солдат. Другой — командиров.

Учились обе. На живых людях.

6, 25 и 27 декабря 1917 · Новочеркасск

К декабрю на Дону уже есть люди, первые подразделения и командиры. Не хватает фигуры, вокруг которой всё это можно собрать.

6 декабря в Новочеркасск приезжает Корнилов — тот самый, которого в сентябре Керенский объявил мятежником, два месяца держали в Быхове и которого Духонин выпустил за сутки до собственной гибели. Теперь в одном городе оказываются два бывших Верховных главнокомандующих русской армии — Алексеев и Корнилов — и несколько тысяч людей, пытающихся из обломков этой армии собрать новую.

Союз непростой. За Алексеевым остаются политика, финансы и внешние связи, Корнилов получает военное командование. Каледин держит Дон и старается помогать добровольцам, не раздражая собственных казаков, которые новой войны по-прежнему не хотят.

25 декабря организация получает имя — Добровольческая армия. Корнилов принимает командование.

Через двое суток, 27 декабря, выходит её декларация. Эти даты полезно не склеивать: 25-го появляется имя, 27-го — публичная программа. Цель сформулирована прямо: борьба против «немецко-большевистского нашествия».

Сама армия пока несоразмерна громкости слов. К началу января — около двух тысяч человек, к концу месяца — порядка трёх-четырёх тысяч.

На фоне мировой войны, где фронты измеряются миллионами, это даже не фронт — статистическая погрешность. Потому современники и не увидели здесь начала большой войны. Задним числом мы знаем армии, наступления и число погибших. В момент рождения всё это помещалось в нескольких домах Новочеркасска.

25 декабря — появляется имя. 27 декабря — декларация. 6 января 1918 года — разгон Учредительного собрания.

Двенадцать дней и десять.

И в той же декабрьской декларации Добровольческая армия обещает после победы подчиниться «вновь избранному Учредительному собранию».

Последовательность неудобная для привычной схемы. Когда у армии уже есть название, командующий, подразделения и программа вооружённой борьбы, Учредительное собрание ещё никто не разгонял — оно даже не собралось. Значит, его разгон не мог быть причиной появления этой армии. Оружие уже было в руках. Учредительное собрание для добровольцев — не повод начать войну, а будущий источник легитимности.

Что после этого остаётся от формулы «разогнали Учредительное собрание — и началась Гражданская война», пока просто запомним.

Теперь баланс на последнюю неделю декабря. Штаб, командующий, имя, подразделения, списки личного состава и программа — всё это уже есть. Остаётся вопрос денег.

Бухгалтерию здесь лучше не рисовать: надёжной сводной росписи первых финансов Добровольческой армии источники не оставили. Но среда, из которой приходили деньги, появилась задолго до Октября. Офицерские организации ещё с весны поддерживали предпринимательские круги — «Общество экономического возрождения России», Путилов, Вышнеградский, Рябушинский, Третьяков. С этой кассой мы уже встречались в истории Корниловского выступления.

А есть факт проще и надёжнее. После Октября сотни офицеров едут через полстраны на Дон по поддельным документам. Им оплачивают дорогу, дают деньги и явки. Уже в первые дни существует касса, способная организовать переброску людей за тысячу километров.

К концу декабря это уже не кружок генералов.

Есть люди. Есть командование. Есть подразделения. Есть имя, программа и финансы.

Появились люди и деньги. Остальное они возьмут.

Выводы

Образ Октября оказался грандиознее самого события. В Петрограде власть взяли по частям, почти без боя: мосты, вокзалы и телеграф заняли раньше, чем пал Зимний, «Аврора» выстрелила холостым, а счёт погибших шёл на единицы. Штурм, который запомнила страна, поставили через три года и пересняли через десять. Пропаганда не выдумала смену власти — она выдумала для неё подходящий масштаб.

Настоящий октябрьский бой шёл не там, где его потом показывали. Москва воевала неделю: с баррикадами, артиллерией, боями за Кремль и сотнями погибших. Но историческим рубежом стала петроградская ночь, потому что в Петрограде находилась власть. Память выбрала не место, где больше убивали, а место, где сменился хозяин государства.

После Октября конфликт уже нельзя было собрать обратно в политику. Юнкера подняли оружие в Петрограде, Керенский и Краснов пошли на столицу — но оба выступления остались разрозненными. Викжель попытался усадить социалистов за один стол, однако переговоры закончились не соглашением и не формальным разрывом: стороны просто перестали разговаривать, пока Киев, Оренбург, Дон и Иркутск начинали каждый свою войну.

Старая армия не перешла ни к красным, ни к белым — она распалась между ними. Миллионы солдат ушли домой, вооружённые гарнизоны и рабочие дружины остались новой власти, а значительная часть офицеров потянулась на Дон. Убийство Духонина поставило точку не в существовании полков и складов, а в существовании единой военной иерархии. Одной будущей армии достались винтовки без командиров, другой — командиры почти без солдат.

К концу декабря Гражданская война уже имела армию, программу и кассу. У Добровольческой армии были штаб, командующий, подразделения, деньги и объявленная цель — борьба с большевиками. Не было только массового рядового состава. И всё это появилось раньше разгона Учредительного собрания, которое ещё даже не успело собраться. Значит, январский разгон мог расширить и ожесточить конфликт — но начать его уже не мог.

Вопрос в заголовке — не риторический. На него регулярно дают простой и однозначный ответ. Вот свежий образец из новостной ленты — депутат ЛДПР Сергей Антошин («Русская весна», 9 августа 2026 года):

«Именно Ленин и его партия в 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику. Они подарили ей территории, которые веками были исконно русскими. Они закрепили за ней границы, построили свою партийную бюрократию, взрастили местную элиту. Десятилетиями коммунисты проводили на Украине политику „коренизации“: через школы, прессу, госаппарат они насаждали не просто украинскую идентичность, а воинствующую русофобию».

Не будет спорить с депутатом — проверим даты и факты. Тем более что часть сказанного здесь — чистая правда. Но есть нюанс. Точнее, как в старом анекдоте.

Жена сообщает мужу:

— Наш сосед Иванов выиграл в лотерею «Волгу»!

— Не верю. Пойду проверю.

Через полчаса муж возвращается:

— В общем, почти правда. Только не Иванов, а Рабинович; не в лотерею, а в преферанс; не «Волгу», а три рубля; и не выиграл, а проиграл.

Вот примерно так и будет устроен наш разбор. Факты в заявлении есть. Проблема начинается с дат, причинно-следственных связей и того, что осталось за пределами цитаты. Поэтому к финалу от заявления останется примерно столько же, сколько от выигрыша Иванова.

Сначала — календарь

«В 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику».

В одной фразе здесь склеены три разных события, случившиеся в разное время.

В 1918 году не существовало союзных республик — по простой причине: не существовало самого Союза. СССР образован 30 декабря 1922 года. До этого советская Украина формально была отдельным государством, а её отношения с РСФСР регулировались, в частности, союзным рабоче-крестьянским договором от 28 декабря 1920 года.

Сама Украинская Социалистическая Советская Республика под этим названием оформляется в 1919-м: название закреплено 6 января, а 10 марта III Всеукраинский съезд Советов принял первую Конституцию УССР.

А что тогда было в 1918-м?

В 1918 году на Украине уже существовало украинское государство. Только не советское.

Движение, которое сорок лет запрещали

Начнём издалека — потому что и история начинается не в 1917-м. Была мысль начать с Кия, Щека и Хорива, но тогда вместо статьи получится книга. Поэтому не будем повторять за Владимиром Владимировичем — отмотаем назад всего на два столетия.

Кирилло-Мефодиевское братство Костомарова и Шевченко жандармы разгромили в 1847 году. Запрет не помог: «Историю русов» — анонимную рукопись, превращавшую казацкое прошлое в историю отдельного политического сообщества, — малороссийская интеллигенция переписывала от руки ещё с 1820-х.

Шевченко, которого арестовали по делу Кирилло-Мефодиевского братства, досталось особенно. Его отдали в солдаты, а Николай I собственноручно добавил к приговору: «под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».

С моей точки зрения — совершенно зря. Кто знает: не запрети император Шевченко рисовать, и шедевры уровня «Русов против ящеров» могли бы появиться почти на два столетия раньше.

В 1861-м Костомаров печатает в петербургской «Основе» программную статью «Две русские народности». Власти смотрят на всё это со всё возрастающей тревогой — и в 1863 году появляется Валуевский циркуляр: печатать на украинском религиозную и учебную литературу запрещено, художественную пока оставляют.

Через тринадцать лет гайки закручивают ещё сильнее. Эмский указ Александра II 1876 года запрещает ввоз из-за границы книг на украинском, резко ограничивает их печатание внутри империи, запрещает украинские театральные представления и публичное исполнение текстов на украинском. Сам язык из публичного пространства начинают последовательно выдавливать.

Подробнее об Эмском указе можно почитать здесь: «Эмский указ. История о том, как Александр II с украинцами боролся».

В разных формах этот режим ограничений продержался до революции 1905 года, когда цензурные правила смягчили и легальная украинская печать в Российской империи получила значительно больше пространства.

И здесь уже возникает важный для дальнейшего рассказа парадокс: сорок лет империя административно боролась с движением, которое, согласно позднейшей версии, ещё предстояло придумать Ленину.

В 1860-е польская оппозиция тоже увидела в украинском вопросе политический потенциал. Для Петербурга это было особенно чувствительно: в 1863 году вспыхнуло очередное польское восстание, и украинофильство неизбежно оказалось под подозрением как ещё один возможный источник разобщения империи.

Империя, со свойственной ей административной грацией, ответила запретами. Сорок лет она ограничивала украинскую печать, школу и сцену — и тем самым оставила лучшее казённое свидетельство того, что запрещаемое существовало и развивалось. Цензура, как выяснилось, не только не решила проблему, но отчасти помогла вынести её за российскую границу.

Историк русской эмиграции Георгий Вернадский — евразиец, профессор Йеля и человек, которого трудно заподозрить в украинском национализме, — сформулировал результат без особой жалости к имперской политике:

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства… центр украинского движения после 1876 г. переместился в Западную Украину… если бы не было Эмского указа 1876 г., то не было бы для украинцев надобности в создании австрийской „ирриденты“, и средоточием украинского культурного движения был бы Киев, а не Львов».

Мнение историка может не совпадать с мнением автора.

Вот здесь начинается вторая половина истории, которую тоже удобно забывать. Украинское движение развивалось не в герметичной колбе. Российская граница отделяла его от территории другой империи — Австро-Венгерской, — и там условия оказались совершенно другими.

В Галиции уже существовала собственная русинская традиция, одной из важнейших институциональных опор которой была греко-католическая — по старой православной терминологии, униатская — церковь. Из среды её духовенства ещё в первой половине XIX века выходили деятели русинского национального возрождения. Петербург видел в униатской церкви след польского отрыва западных земель от православия. Вена, наоборот, считала её вполне лояльной имперской институцией.

После Эмского указа эта разница стала политическим фактором. То, что нельзя было напечатать в Киеве, можно было напечатать во Львове. Там можно было создавать общества, кафедры, издательства и постепенно превращать культурное движение в организованное национальное.

В 1894 году во Львов приезжает киевлянин Михаил Грушевский и получает кафедру во Львовском университете. Вокруг него формируется историческая школа; он возглавляет Научное общество имени Шевченко, а с 1898 года начинает выходить его многотомная «История Украины-Руси» — огромная попытка собрать прошлое украинских земель в отдельный непрерывный исторический нарратив. Михаил Сергеевич Грушевский. «История Украины-Руси». Форзац и титульный лист первого тома фундаментального труда историка, впервые изданного во Львове в 1898 году.

Так Галиция постепенно превращается в то, что позднее назовут «украинским Пьемонтом»: сравнительно небольшой регион получает культурное и политическое влияние, несопоставимое с его размерами.

И где-то здесь, если очень хочется, уже можно начинать отсчитывать историю нации копателей Чёрного моря.

Но важно не перепутать направление движения. Грушевский приехал во Львов из Киева, а не наоборот. Российская империя не получила готовый украинский национализм посылкой из Вены: значительная часть интеллектуального материала возникала внутри самой империи, затем уходила через границу и уже там получала условия, которых Петербург ей дома не давал. Очень знакомая для поздней Российской империи схема: экспортировать оппозицию, а потом получить её обратно — уже организованной.

После революции 1905 года украинский вопрос возвращается в легальную российскую политику. В I и II Государственных думах возникают украинские парламентские объединения — десятки депутатов, требующих прежде всего национально-территориальной автономии, украинской школы и культурных прав.

А масштаб потенциальной аудитории был уже совсем не маргинальным. Перепись 1897 года насчитала 22,4 миллиона человек с родным малорусским языком — 17,8 % населения Российской империи, вторую по численности языковую группу после великорусской.

Современный российский историк Алексей Миллер, автор одной из основных русскоязычных работ по этой теме, подводит итог имперскому проекту так:

«…неудача проекта большой русской нации связана в первую очередь… с объективной ограниченностью русского ассимиляторского потенциала, с неспособностью государства и сторонников общерусского проекта в обществе скоординировать свои усилия».

Получается довольно неприятный для простой схемы результат. Полвека ограничений и ассимиляционного давления — а к 1917 году идентичность на месте, движение на месте, политические организации на месте, лидер движения тоже на месте — с готовой национальной историей в руках.

Но теперь перевернём картинку ещё раз.

Пока Петербург боролся с украинским движением внутри страны, его противники постепенно учились использовать то же движение против Петербурга. И окончательно маски здесь сбрасывает Первая мировая война.

4 августа 1914 года во Львове политические эмигранты из Российской империи создают Союз освобождения Украины. Теперь речь идёт уже не о праве печатать книги и не об украинской школе. Цель сформулирована политически: отделение украинских земель от Российской империи и создание самостоятельного украинского государства.

И вот с этого момента иностранное вмешательство уже не нужно искать между строк. Союз получает поддержку Центральных держав — прежде всего Австро-Венгрии и Германии. На эти деньги Союз печатает книги и листовки на европейских языках и ведёт агитацию среди украинцев — военнопленных российской армии. В австро-венгерских политических и дипломатических кругах украинский вопрос рассматривается уже совершенно прагматически: как один из способов ослабления воюющей Российской империи.

То есть к 1914 году украинский вопрос действительно становится инструментом войны против России — как польский, финляндский, чешский, южнославянский и другие национальные вопросы великие державы использовали против своих противников.

Но здесь и находится принципиальная развилка.

Австро-Венгрии не пришлось изобретать украинское движение с нуля.

Значительная часть людей, превративших Львов в один из его центров, пришла туда как раз из Российской империи. Грушевский — из Киева. Деятели Союза освобождения Украины — преимущественно выходцы и эмигранты с российской Украины.

Получился насос: идеи, тексты и люди идут из Киева и других украинских губерний во Львов; там получают университетскую кафедру, издательства, общества и легальную политическую среду; во время войны к этому добавляются австро-германские деньги и прямой геополитический интерес — и уже в усиленном виде всё это начинает работать обратно, через российскую границу.

Поэтому формула «Австрия придумала Украину» столь же примитивна, как и формула «Украину придумал Ленин». Австро-Венгрия сделала другое: предоставила движению, которое застала готовым, пространство для развития, а когда началась война — попыталась использовать его сепаратистское крыло как оружие против России.

И Петербург очень помог ей это оружие получить.

Запрещая украинскую печать внутри империи, российская власть сама выталкивала её туда, где уже не могла её контролировать. Вместо Киева получила Львов. Вместо внутреннего спора об идентичности — трансграничное национальное движение. А в 1914 году — противника, который совершенно открыто решил поставить это движение себе на службу.

Румынский национальный проект здесь сознательно оставим за скобками. В Буковине и Бессарабии он вёл собственную игру и зачастую не поддерживал украинский проект, а конкурировал с ним за население, язык и территорию. Польский и османский сюжеты отдельно разворачивать тоже не будем — хотя без польского фактора местами обойтись невозможно.

Иначе придётся одновременно разбирать русскую, украинскую, польскую, австрийскую, румынскую и турецкую версии того, кому именно принадлежит один и тот же крестьянин. Это увлекательное занятие, но верный способ написать ещё одну десятитомную историю и никогда не добраться до 1917 года.

1917: Украина без большевиков

А дальше наступает 1917 год. В феврале рушится монархия, вместе с ней стремительно слабеет имперский центр — и наружу почти немедленно выходит всё то, что десятилетиями пытались удерживать запретами.

На Украине для этого понадобились считаные недели. Ещё вчера украинская политика существовала между цензурой, полулегальными обществами, эмиграцией и Львовом. Теперь запреты исчезли, власть в Петрограде сама заговорила о свободах — и выяснилось, что начинать с чистого листа никому не требуется. Люди, организации, программы и даже готовый исторический нарратив уже были. Оставалось превратить движение в политику.

И это произошло до Ленина, до Октября и без участия большевиков.

Хронология весны–лета 1917-го — и пока без единого большевика у власти.

17 марта — в Киеве создаётся Центральная Рада. Её председателем заочно избирают Михаила Грушевского — того самого львовского профессора, автора «Истории Украины-Руси». Апрель — Всеукраинский национальный конгресс превращает Раду из кружка политических и общественных организаций в представительный орган украинского движения; к июлю в ней уже 822 депутата. Май — I Всеукраинский военный съезд под председательством Симона Петлюры: около 700 делегатов заявляют, что представляют почти полтора миллиона украинцев в русской армии. Июнь — II Военный съезд собирает уже около 2500 делегатов, причём проводится вопреки прямому запрету военного министра Александра Керенского. Первый Универсал Центральной Рады, 23 (10) июня 1917 года: «Не отделяясь от всей России… народ украинский должен сам хозяйничать своей жизнью». Автономия — явочным порядком, не спрашивая Петроград. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

23 июня — I Универсал: Центральная Рада явочным порядком провозглашает автономию Украины, не дожидаясь согласия Петрограда. Следом появляется собственное правительство — Генеральный секретариат во главе с Владимиром Винниченко.

А дальше украинский вопрос добирается уже до самого Временного правительства. 15 (2) июля 1917 года министры-кадеты выходят из кабинета, протестуя против соглашения, заключённого делегацией Временного правительства с Центральной Радой. Правительственная коалиция в Петрограде рушится — за четыре месяца до Октября. К осени Рада уже ведёт собственную политическую игру и всё меньше оглядывается на столицу.

Но одно дело — съезды, универсалы и несколько сотен депутатов. Другое — сколько людей действительно стояло за этим движением. Ответ дали выборы в Учредительное собрание в конце 1917 года — первые в истории России всеобщие, равные и прямые выборы при тайном голосовании.

В украинских губерниях было подано около 7,58 миллиона голосов. Украинские эсеры получили 45,3 %, а украинские национальные списки в совокупности — около 61,5 %. Для сравнения: большевики — около 10 %, кадеты — 3,7 %.

То есть к моменту Октября украинское движение было уже не кружком львовских профессоров и киевской интеллигенции. За ним стояла массовая электоральная база — прежде всего крестьянская. Спорить можно было о том, чего именно хотели эти избиратели: автономии, федерации или полной независимости. Но спорить с масштабом самого движения после этих выборов становилось значительно труднее.

Большевики на Украине не задавали повестку — они на неё реагировали. Ничего удивительного: основную массу населения богатых чернозёмных губерний составляло крестьянство, а большевики оставались прежде всего партией промышленного города, солдатских гарнизонов и части рабочих центров.

Поэтому пространство для реальной политической борьбы здесь было довольно узким. Большевикам приходилось работать с двумя вопросами, которые уже мобилизовали миллионы людей независимо от них: земельным и национальным. Первый позволял бороться за крестьянство, второй — либо перехватывать требования украинского движения, либо противопоставлять ему собственную модель национального самоопределения.

Иными словами, большевики пришли на Украине не на пустое политическое поле. К осени 1917 года оно уже было поделено между крестьянским социализмом, украинским национальным движением и местными Советами. При своих десяти процентах большевикам предстояло не создать эту повестку, а встроиться в неё, перехватить её — и в конечном счёте попытаться подчинить себе.

Ричард Пайпс — классик антикоммунистической историографии — объяснял этот результат не большевистской пропагандой, а куда более прозаической вещью: землёй.

«…желание разделить богатый украинский чернозём независимо от России, исключительно в пользу местного населения, стало мощным фактором развития националистических настроений среди украинских сельских масс».

Вот где национальный вопрос соединялся с социальным. Для крестьянина спор об Украине переставал быть спором профессоров о языке, истории и этнографии, когда рядом оказывался вопрос: кому достанется земля? Национальная идея получала мощный аграрный двигатель и уходила из интеллигентских кружков в деревню.

Большевики этот процесс не создали. Осенью 1917-го они пришли сюда не создателями украинского вопроса, а его политическими конкурентами — и эти выборы проиграли.

Брест раньше Бреста

20 ноября 1917 года — III Универсал: Центральная Рада провозглашает Украинскую Народную Республику. Обратите внимание на заявленные границы. В состав УНР включаются не только Киевская, Волынская, Подольская, Полтавская и Черниговская губернии, но также Харьковская, Екатеринославская, Херсонская и Таврическая — без Крыма. Иными словами, значительную часть территорий, которые сегодня любят описывать как впоследствии «подаренную большевиками Новороссию», украинская власть объявила своей ещё до любых большевистских решений о границах Украины.

25 января 1918 года — IV Универсал: УНР провозглашается независимым государством.

А 9 февраля 1918 года происходит особенно любопытная вещь: Украина заключает свой Брест раньше Советской России. УНР подписывает в Брест-Литовске отдельный мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей. Для Восточного фронта это первый подписанный мирный договор.

Большевистская Россия в этот момент своего мира ещё не заключила. Советская делегация поставит подпись под Брестским договором только 3 марта — почти месяц спустя.

Получается хронологический парадокс, который часто теряется в позднейших спорах: сначала независимость УНР и её собственный Брест с Центральными державами — и только потом Брестский мир большевиков. Брест-Литовск, ночь на 10 февраля 1918 года: делегация Центральной Рады подписывает мир с Центральными державами — почти на месяц раньше Советской России. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

Дальше 1918 год на Украине идёт своим чередом — и по-прежнему без всякого «создания Украины Лениным».

Весной германские войска входят на Украину уже по приглашению правительства УНР и на основании её собственного Брестского договора. 29 апреля Центральная Рада принимает Конституцию УНР — и в тот же день её власть заканчивается: при поддержке немцев происходит переворот, и гетманом становится Павел Скоропадский. УНР сменяется Украинской Державой.

Но и это не конец. После поражения Германии режим Скоропадского рушится. 14 декабря гетман отрекается, Киев занимает Директория во главе с Владимиром Винниченко и Симоном Петлюрой, восстанавливающая республиканскую УНР.

За один 1918 год украинская государственность успевает пройти через Центральную Раду, Гетманат и Директорию. Меняются правительства, политический строй, внешние покровители и армии — но сама Украина как отдельный субъект политики никуда не исчезает. Она заключает международный договор, формирует правительства и вооружённые силы, претендует на территорию — и воюет, в том числе против большевиков.

Поэтому хронология здесь особенно неудобна для формулы «Ленин создал Украину»: к моменту, когда большевики смогут установить над большей частью Украины устойчивый контроль, украинская государственность будет существовать и воевать уже не первый год.

С этого момента меняется сама постановка вопроса. Дальше нам придётся говорить уже не о том, «как большевики создали Украину», а о том, как они воевали за территорию, на которой к их приходу уже существовало собственное государство — со своим правительством, армией, дипломатией, заявленными границами и международными договорами.

Большевики не создавали Украину с чистого листа. Они создавали свою, советскую Украину — как альтернативу действовавшей УНР. А это две принципиально разные истории.

Что же на самом деле сделали большевики

Вот теперь — о той части заявления депутата, в которой есть правда.

Большевики действительно построили советскую Украину — будущую УССР. Но посмотрите, как она возникала.

В декабре 1917 года Центральная Рада отвергает ультиматум Совнаркома. Почти одновременно в Харькове большевики и их союзники создают альтернативный Всеукраинский съезд Советов, объявляют Центральную Раду низложенной и формируют собственное украинское советское правительство — Народный секретариат.

Больше того, первоначально сохраняется даже название «Украинская Народная Республика», только теперь — республика Советов. На одной территории появляются два центра власти, каждый из которых объявляет себя Украиной и не признаёт другого.

Это важная деталь. Большевики не рисуют Украину на пустой карте. Они создают конкурирующую советскую Украину — в борьбе за политическое пространство, сложившееся до них.

А дальше начинается война, которая с перерывами занимает почти три года. Киев переходит из рук в руки, сталкиваются армии УНР, красные, белые, махновцы, многочисленные повстанческие отряды; вмешиваются Германия и Австро-Венгрия, затем Антанта и Польша. Всё это происходит на территории, которая только что пережила мировой фронт, революцию и распад прежнего государственного аппарата.

Ричард Пайпс описывал происходившее так:

«История Украины с 1917 года… до начала 1920-го, когда советская власть была окончательно установлена, отражает состояние стремительно распространявшейся анархии — и по размаху, и по длительности, пожалуй, уникальной в истории современной Европы».

Так не выглядит «создание республики декретом». Так выглядит многолетняя борьба за власть и территорию, на которую одновременно претендуют УНР, большевистская советская Украина, Деникин с его «единой и неделимой Россией», Махно и множество местных атаманов.

Так национальный вопрос превращается уже не просто в идею, а в оружие Гражданской войны.

В конце 1919 года, после предыдущих неудач советской власти на Украине, Ленин пишет «Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным». Он подчёркивает признанное ВЦИК право Украины на независимость и формулирует принцип:

«Мы хотим добровольного союза наций, — такого союза, который не допускал бы никакого насилия одной нации над другой…»

Момент выбран очень удачно. Белые идут под лозунгом «единой и неделимой России»; большевики противопоставляют ему право наций на самоопределение и обещание добровольного союза. В стране, где подавляющее большинство населения составляли крестьяне и где национальный вопрос уже соединился с земельным, это было не отвлечённой теорией, а практической политикой борьбы за власть.

Та же проблема всплывёт снова в 1922 году, когда Сталин предложит «автономизацию»: советские республики должны были войти в РСФСР на правах автономий. Ленин выступит против. Вместо расширенной РСФСР появится СССР — союз формально равноправных республик, каждая со своей государственностью и даже формальным правом выхода.

Не потому, что Ленин вдруг полюбил украинский национализм. Логика была куда прагматичнее: после нескольких лет Гражданской войны большевики прекрасно знали цену попытки собрать бывшую империю исключительно под вывеской «единой и неделимой».

И вот это большевики действительно сделали: они не придумали Украину и не породили украинское движение, но победили его альтернативные государственные проекты, построили собственную советскую Украину и затем встроили её в новую союзную конструкцию — СССР.

Про «подаренные территории» карта вообще отвечает лучше любых речей.

Донбасс — да, здесь решение большевистского центра было. В феврале 1919 года Совет Обороны постановил ликвидировать Донецко-Криворожскую советскую республику. В протоколе сохранилась предельно недвусмысленная формулировка: «Просить т. Сталина через Бюро ЦК провести уничтожение Кривдонбасса».

Но смысл этого решения был совсем не в том, чтобы «подарить украинцам исконно русские земли». Большевики ликвидировали отдельный донецко-криворожский проект и собирали единую советскую Украину, способную политически конкурировать с УНР и претендовать примерно на то же пространство, которое украинское движение ещё III Универсалом 1917 года объявило украинским. Советская Украина должна была стать альтернативой УНР, а не уступать ей восточные губернии только потому, что там существовал отдельный советский центр.

Заметим: граница после этого вовсе не застыла навечно. Таганрог и значительная часть восточного Донбасса, первоначально находившиеся в составе советской Украины, в ходе размежевания 1924–1925 годов были переданы РСФСР. Карта двигалась в обе стороны.

А дальше — простая хронология. Крым передали из РСФСР в Украинскую ССР в 1954 году, при Хрущёве. Западная Украина вошла в состав УССР в 1939 году, при Сталине, после раздела Польши. Закарпатье присоединят ещё позже — в 1945 году.

Поэтому свести современные границы Украины к формуле «Ленин взял русские земли и подарил их Украине» невозможно уже на уровне календаря. Эти границы складывались десятилетиями — при Ленине, Сталине и Хрущёве, в результате Гражданской войны, советского территориального размежевания, раздела Польши и итогов Второй мировой.

Ленин участвовал в создании территориальной конструкции советской Украины. Но ни всю её территорию, ни тем более границы Украины 1991 года он не создавал.

Девять лет, а не «десятилетия»

Остаётся коренизация — те «десятилетия» из цитаты, в течение которых коммунисты якобы насаждали на Украине новую идентичность.

Начнём с хронологии. Курс на коренизацию официально закрепляет XII съезд РКП(б) в апреле 1923 года. В украинском варианте он превращается в масштабную украинизацию государственного аппарата, образования, печати и культуры. Перелом наступает в конце 1932 года, когда решения ЦК и Совнаркома начинают сворачивать прежнюю политику, особенно жёстко — за пределами УССР.

В полную силу она проработала около девяти лет — а не «десятилетия».

Масштаб был огромный. Чиновников заставляли учить украинский язык, государственное делопроизводство переводили на украинский, расширялась сеть украинских школ, стремительно росла украинская периодика. К концу 1920-х подавляющая часть республиканской прессы выходила уже на украинском.

И проводили всё это не подпольщики-петлюровцы. Одним из главных проводников форсированной украинизации при партийном руководстве республики был Лазарь Каганович, генеральный секретарь ЦК КП(б)У в 1925–1928 годах. В системе образования и культуры ключевой фигурой стал нарком просвещения Николай Скрыпник — старый большевик, член партии ещё с 1897 года.

Причём эксперимент не ограничивался границами УССР. Украинизация шла и в районах РСФСР со значительным украинским населением — прежде всего на Кубани, Северном Кавказе, в отдельных районах Центрально-Чернозёмной области и на Дальнем Востоке. Открывались украинские школы, выходили газеты, на украинский переводилось местное делопроизводство.

А затем маятник качнулся обратно. В декабре 1932 года Москва потребовала прекратить украинизацию ряда районов РСФСР, перевести школы и печать обратно на русский. В 1933-м Скрыпника обвинили в националистических уклонах; после начала кампании против его политики он покончил с собой.

Так что здесь в исходном обвинении есть реальное историческое ядро: большевики действительно проводили сверху чрезвычайно масштабную украинизацию. Но превращать её в «десятилетия насаждения русофобии» — значит сначала растянуть девять лет интенсивной политики на неопределённые десятилетия, а затем подменить государственную языковую и кадровую политику эмоциональным термином, которого в её официальной программе не было.

Зачем партия вообще это делала? Здесь даже не приходится гадать. Мотив подробно разобрал один из главных специалистов по советской национальной политике, гарвардский историк Терри Мартин. Его формула предельно прагматична:

«Профилактическая политика, призванная обезвредить и предупредить развитие национализма».

А первые строки его «Империи „положительной деятельности“» задают всю последовательность:

«Новое революционное правительство России первым из старых европейских многонациональных государств столкнулось с поднимающейся волной национализма и ответило на неё систематической поддержкой национального сознания своих этнических меньшинств».

Обратите внимание на глаголы: столкнулось — и ответило. Именно в таком порядке.

Большевики не обнаружили пустое пространство и не решили вырастить там национальности с нуля. Они получили бывшую империю, в которой национальные движения уже существовали, создавали партии, правительства и армии, провозглашали независимость и несколько лет воевали за неё.

Ленин, как показывает Мартин, относился к национализму как к буржуазному инструменту, но признавал его эффективность: национальная идея работала именно потому, что облекала реальные социальные, культурные и политические конфликты в национальную форму. Большевистский ответ был поэтому совершенно инструментальным: перехватить национальную программу у противника, признать язык, кадры и территориальную государственность — и поместить всё это внутрь советской системы. Если национальная идентичность всё равно существует, пусть она будет советской, а не антисоветской.

Сталин ещё на X съезде партии в 1921 году, рассуждая об Украине, говорил, что русифицированные города неизбежно будут украинизироваться под воздействием окружающей украинской деревни. Для большевистского руководства украинское большинство деревни было исходным политическим фактом, с которым приходилось работать, а не результатом будущей украинизации.

А теперь — чем эти «десятилетия насаждения» закончились.

В декабре 1932 года курс резко меняется. В партийно-правительственных решениях появляются уже совсем другие слова: «петлюровские» и «буржуазно-националистические элементы». Украинизацию в районах РСФСР сворачивают, украинское делопроизводство, школы и печать переводят на русский. Особенно быстро это происходит на Северном Кавказе.

Репрессивный поворот, впрочем, начался ещё раньше: в 1930 году прошёл процесс по делу «Союза освобождения Украины» — организации, сконструированной ОГПУ и лишь названием отсылавшей к эмигрантскому союзу 1914 года. Теперь же начинается разгром уже самой инфраструктуры украинизации: чистки Наркомпроса, преследования преподавателей, писателей и партийных работников, обвинённых в «националистическом уклоне». В 1933 году кончает с собой Николай Хвылевой. Через два месяца — нарком просвещения Николай Скрыпник, один из главных архитекторов украинизации. Николай Хвылевой и Николай Скрыпник — писатель и нарком просвещения УССР, две ключевые фигуры украинской культурной политики 1920-х годов.

Историк Рэймонд Пирсон, суммируя выводы Мартина, поэтому называет декабрь 1932 года главным политическим водоразделом межвоенного СССР.

Получается довольно стройная последовательность. Большевики столкнулись с готовым украинским национальным движением. Попытались его перехватить. Девять лет проводили масштабную украинизацию, чтобы сделать национальную идентичность совместимой с советским государством. А когда Москва решила, что эта политика начинает не обезвреживать национализм, а создавать для него собственную институциональную базу, — курс развернули в противоположную сторону.

Столкнулись → перехватили → советизировали → испугались результата → свернули.

Коммунисты сначала построили механизм украинизации, а затем сами же начали его демонтировать и репрессировать многих его исполнителей. Куда именно в эту хронологию помещаются «десятилетия насаждения воинствующей русофобии» — вопрос уже не к истории, а к автору заявления.

Так кто создал Украину?

Соберём сюжет целиком.

Идентичность и национальное движение — XIX век, настолько заметные, что империя сорок лет боролась с ними цензурой. С важной оговоркой: отдельные центры этого движения получали поддержку из-за рубежа — и этот фактор мы уже разбирали выше.

Массовая политическая база — 1917 год: Центральная Рада, автономия, затем УНР и поддержка украинских партий на свободных выборах. Здесь действует та же оговорка: внешняя поддержка была частью истории движения, но не заменяла его внутренней социальной базы.

Советская государственная оболочка — да, большевики: республика, конституция, границы, аппарат, национальные кадры.

Финальные территориальные очертания — Сталин в 1939-м и Хрущёв в 1954-м.

Заявление депутата ЛДПР Антошина держится на одной простой операции: из истории вычёркивается 1917 год. Нет Центральной Рады, нет Универсалов, нет УНР, нет проигранных большевиками выборов, нет украинского Бреста — и тогда советская Украина возникает из ниоткуда — готовой.

Верните 1917-й на место — и большевики займут своё настоящее место в этой истории: не создателей Украины, а её самых успешных конкурентов. Они не придумали украинское движение — они победили в борьбе за власть над территорией и населением, где это движение было на месте задолго до них. Они выиграли войну у тех, кто провозгласил украинскую государственность раньше, а затем удержали победу, присвоив значительную часть программы проигравших: республику, национальные институты, язык, кадры и саму идею отдельной Украины внутри нового союзного государства.

В общем, почти правда. Только не в 1918-м, а начиная с XIX века; не союзную республику, а конкурента уже существовавшей УНР; не подарили территории, а двигали границы в обе стороны; и не создали, а победили.

Поэтому на вопрос «кто создал Украину?» нет одного имени и одной даты. Национальное движение сформировало политическую нацию, революция дала ей собственный проект государства, большевики разгромили этот проект и институционализировали Украину уже в советской форме, а последующие советские руководители дорисовали её границы.

Государства вообще плохо создаются одним росчерком пера — ни в 1918-м, ни в 1922-м. А вот проиграть страну, вычёркивая из её истории неудобные годы, — это, как показывает опыт последней российской империи, вполне реально.

За окном

Устраивайтесь поудобнее в мягких креслах вагона первого класса. Если, конечно, вам вообще положен билет первого класса. В Российской империи билет покупали не только за деньги. Железная дорога, как и всё общество, была разделена на сословия. В мягких креслах едут генералы, сановники, дворяне, крупные чиновники, состоятельная «чистая публика». В третьем классе — мещане, ремесленники, мелкие служащие. А где-то дальше, в товарных теплушках, крестьяне жмутся среди узлов, детей, соломы и домашней живности.

Поезд медленно выходит из Могилёва.

Позади остаются быховская тюрьма, казённый обед, аппарат Юза, бесконечно выплёвывающий телеграфную ленту, и споры о том, кто кому подчиняется и кто первым объявил другого мятежником. Всё это занимало две столицы, несколько штабов и несколько сотен людей.

А теперь выгляните в окно.

Там — настоящая Россия. Огромная страна, где никто не знает про аппарат Юза, не читает приказов Верховного главнокомандующего и не ждёт телеграмм из Петрограда. Здесь свои проблемы решают сами. И к осени семнадцатого многие уже решили их по-своему.

Именно там, за окном, вовсю шла другая война. Та самая, которую в столице ещё пытались разыгрывать вставанием и невставанием с мест.

Апрель — июль 1917

Начнём с деревни.

Крестьянские беспорядки считали не большевики. Их фиксировала корреспондентская сеть Министерства земледелия Временного правительства — чиновники собирали сведения для собственного правительства, а позднее именно на эти материалы опирался советский историк Сергей Дубровский.

Разумеется, это не перепись. Это сводки с мест. Часть донесений наверняка затерялась по дороге, часть вообще не была отправлена. Но для нас важны не абсолютные цифры. Нам важна динамика.

Апрель — 205 выступлений.

Май — 558.

Июнь — 1122.

Июль — около двух тысяч.

Всего за три месяца число крестьянских выступлений выросло почти в десять раз. И это не статистическая аномалия. Это страна, которая стремительно перестаёт ждать решений из Петрограда и начинает решать земельный вопрос самостоятельно.

1 сентября — 20 октября 1917

За семь недель — свыше пяти тысяч крестьянских выступлений. Есть и более осторожные оценки — свыше трёх с половиной тысяч, причём за сентябрь и октябрь целиком. Берите любую цифру. Для нашего вывода это ничего не меняет.

Даже по осторожной оценке получается около четырёхсот выступлений в неделю. По щедрой — около семисот. Каждый день где-нибудь в России десятки деревень самовольно делили землю, выгоняли помещиков, рубили леса, захватывали имения и переставали ждать разрешения сверху.

А к 25 октября аграрным движением был охвачен девяносто один процент уездов Европейской России.

Не «в отдельных губерниях наблюдалась напряжённость». Не «местами возникали беспорядки».

Девяносто один процент уездов.

Теперь — самое важное.

Деревня не стала ждать Учредительного собрания. Восемь месяцев на любой вопрос о земле Временное правительство отвечало одинаково: «решит Учредительное собрание». Потерпите.

Деревня потерпела. А потом перестала.

Крестьяне начали сами делить помещичью землю, жечь усадьбы, вырубать леса, угонять скот и сводить старые счёты. Земельный вопрос решался не в Таврическом дворце и не будущими депутатами Учредительного собрания. Он уже решался в каждой волости.

Помните крестик напротив эсеров из шестой части? Обычно объясняют просто: эсеры обещали землю.

Уточним.

К моменту выборов земля для миллионов крестьян уже не была обещанием. Она была захвачена. На выборах крестьянин голосовал не за то, чтобы получить землю. Он голосовал за то, чтобы государство признало его право оставить себе уже взятое.

9–16 сентября 1917 · Тамбовская губерния

Вблизи это выглядело так.

9 сентября загорелся Козловский уезд Тамбовской губернии. За неделю были разгромлены и сожжены почти шестьдесят помещичьих имений. Но есть ещё одна цифра — тринадцать хозяйств зажиточных крестьян.

Запомните её. Она важнее первой.

Жгли не только барина. Жгли и соседа, который жил лучше.

Правительство ответило единственным, что ещё оставалось в его распоряжении. В уезд стянули кавалерию из Тамбова, Кирсанова и Борисоглебска. Из Москвы прислали казаков и юнкеров.

Не помогло.

Кстати, отметьте для себя именно эти два слова — казаки и юнкера. Тот самый образ, который мы разбирали в июльской главе: части, подчинявшиеся Временному правительству и выполнявшие его приказы. Никакого Белого движения в сентябре 1917-го ещё нет — а порядок в тамбовской деревне наводят уже они.

По всей Тамбовской губернии счёт оказался таким: 89 разгромов в сентябре и ещё 36 — в октябре. Иными словами, пик крестьянской войны в губернии пришёлся на сентябрь — ещё до Октябрьского переворота. Затем волна начала спадать сама собой, не дожидаясь ни большевиков, ни Декрета о земле, ни «триумфального шествия советской власти».

Сколько людей погибло в этих событиях, мы не знаем. Таких подсчётов никто не вёл. Государство, которое ещё недавно собирало сведения о каждой десятине и каждом призывнике, к осени 1917 года уже не могло сосчитать даже собственных убитых.

Тут напрашивается красивый вывод, который я вам не продам. Мол, осенью 1917 года порядок в стране удерживали Советы, поэтому власть в конце концов и досталась им.

Проверяем.

Не удерживали.

В типичном уезде одновременно существовали комиссар Временного правительства, земство, новая выборная милиция вместо упразднённой полиции, Совет, фабрично-заводской комитет, земельный комитет и гарнизон, который зачастую не подчинялся вообще никому. Британский историк Орландо Файджес назвал такую систему одним словом — вакуум. Власть пытались заполнить сразу все. Именно поэтому её не смог заполнить никто.

Даже там, где Советы пользовались реальным влиянием, они не могли остановить ни самосуды, ни погромы, ни самовольные захваты земли.

Поэтому правильный вывод звучит менее эффектно, чем лозунг.

Советы были не теми, кто удерживал порядок. Они были самым живым претендентом на власть в стране, где порядок уже не удерживал никто.

Запомните эту мысль.

Когда Гражданская война поднимется в полный рост, останавливать её окажется уже некому.

13 мая 1917 · Петроград

Из деревни — в город. Выборная милиция, заменившая упразднённую в феврале полицию, не справлялась. И улица всё чаще начинала вершить суд сама.

Один эпизод из «Петроградского листка». У Александровского рынка толпа поймала вора. Дальше — внимание к процедуре. Собравшиеся устроили голосование: утопить или застрелить. Подсчитали голоса. Победил первый вариант. Приговор тут же привели в исполнение.

Остановимся на секунду. Не «растерзали в приступе ярости». Не спонтанный самосуд. Люди сначала проголосовали, а потом исполнили решение большинства. Февраль принёс России выборы и одновременно лишил её привычной системы охраны порядка. В мае эти две перемены встретились в одной точке, породив, пожалуй, самый жуткий оксюморон революции — демократически утверждённый линч. Народное самоуправление в действии.

И это, напомню, ещё только май 1917 года. До массовых крестьянских погромов оставалось около четырёх месяцев, до Октябрьского переворота — примерно полгода.

Март — ноябрь 1917 · армия и флот

Третье место, где война началась без объявления, — армия. И здесь она вспыхнула раньше, чем где-либо ещё.

Убийства офицеров начались не в Гражданскую войну и даже не после Октябрьского переворота. Они начались уже в первые дни Февральской революции. 3–4 марта в Гельсингфорсе было убито от тридцати восьми до сорока пяти офицеров — по некоторым поимённым спискам фигурирует до девяноста погибших, — среди них командующий Балтийским флотом адмирал Непенин. В Кронштадте погибли двадцать четыре морских и около дюжины армейских офицеров, в Ревеле — пятеро, в Петрограде — двое. В сумме историки обычно говорят примерно о сотне убитых.

«Бескровный Февраль» закончился там, где начался. Пока столица праздновала победу революции, на флоте и в гарнизонах уже убивали офицеров. Просто эта кровь пролилась вдали от Невского — и потому не вошла в легенду о «мирной» революции.

Дальше армия начала расходиться по домам. По подсчётам генерала Николая Головина, к ноябрю 1917 года было зарегистрировано около 365 тысяч дезертиров. Ещё до полутора миллионов могли уйти без какого-либо учёта: армия уже стремительно теряла способность фиксировать собственные потери. Поэтому встречающиеся оценки в полтора–два миллиона — это не разные подсчёты, а диапазон одной и той же проблемы. Какую бы цифру ни взять, после Февраля масштабы дезертирства выросли в разы. На фронте начались братания с противником, выборные комитеты смещали командиров, дисциплина стремительно разрушалась.

Итог оказался жестоким. Армия, которая должна была удержать страну от гражданской войны, первой втянулась в неё. Пока политики спорили о будущем России, солдаты уже переставали подчиняться командирам, убивали офицеров и уходили с фронта. Война внутри страны началась раньше, чем её официально признали.

Осень 1917 · окраины

Коротко об окраинах. Пока в Петрограде спорят о форме правления, окраины перестают спрашивать разрешения. Финляндия и украинская Центральная Рада — та самая, из-за соглашения с которой в июле развалилась правительственная коалиция, — к осени уже живут собственной политической жизнью, не дожидаясь решений столицы. Формально государство ещё едино. На практике Петроград перестаёт быть центром, от которого ждут указаний: решения принимают на местах и больше не отправляют на утверждение в столицу — почти как в тамбовском уезде, только уже под собственным флагом. Империя расползается по швам ещё до Октября и без всякого участия большевиков. Тому, кто в конце октября подберёт эту страну, достанется уже не государство, а карта. Как сейчас говорят — с «виртуальными границами». Они вроде бы есть, но за каждой стоит своя власть и своя вооружённая сила.

Теперь соберём нижнюю половину картины. Деревня жжёт усадьбы и делит господские и кулацкие земли. Успешно и без вмешательства комиссаров в пыльных регланах. Им позже придётся наводить порядки. В городах вводят явочным порядком суд Линча — охлократия как она есть. Армия расходится по домам, и весёлый Бумбараш спешит домой. Окраины разбегаются в пароксизме «незалёжности». Ни штабов, ни знамён, ни фронтов, ни объявления войны — а счёт эпизодов идёт уже на тысячи в месяц.

Но это только то, что видно из окна. А теперь отвернитесь от окна и посмотрите внутрь вагона — в тот самый первый класс, с которого мы начали. Там в эти же недели пишут вторую половину картины.

7 октября 1917 · Петроград

Пока по уездам уже полыхает революция — а если без красивых слов, крестьяне делят помещичью землю, — в столице начинают составлять совсем другие списки.

7 октября 1917 года генерал Михаил Васильевич Алексеев приступает к созданию в Петрограде добровольческой офицерской организации — той самой «Алексеевской», из которой через два с половиной месяца вырастет Добровольческая армия. Эту дату стоит запомнить по двум причинам, и обе довольно приземлённые.

Первая: 7 октября — раньше 25-го. Белое движение начинает складываться не как ответ на Октябрь, не на Дону и не среди казаков. Оно рождается ещё до большевистского переворота — в самом Петрограде.

Вторая: официально заявленных целей у организации было три — противодействие развалу страны, подавление восстания большевиков и продолжение войны с Германией.

Перечитайте второй пункт и сверьтесь с календарём. «Подавление восстания большевиков» сформулировано за восемнадцать дней до того, как это восстание произошло. Довольно странно готовиться подавлять то, чего ещё нет, не находите?

Разумеется, царским генералам хватало и ума, и способности видеть, куда Временное правительство ведёт страну. Но, скорее всего, «большевики» здесь — это уже не столько конкретная партия, сколько удобное обозначение всего радикального левого движения, своего рода политическое пугало, которое должно было объединить всех, кто хотел остановить революцию.

При этом ни о какой реставрации монархии Алексеев и его единомышленники не говорили. Их задача была иной: сохранить государство в привычном для них виде и, если не удержать существующий порядок целиком, то хотя бы сохранить своё место в нём.

Вот только в этой конструкции по-прежнему не находилось места для тех самых крестьян и рабочих, которые уже делили землю и требовали мира. Им, как и прежде, отводилась роль топлива революции. А социальный порядок, крупная собственность и обязательства перед союзниками оставались практически вне обсуждения.

Сам Алексеев формулировал задачу так: создать «организованную военную силу… которая могла бы противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию».

«Противостоять анархии», «восстановить порядок» — формулы универсальные. Под ними подпишется кто угодно. Но что именно подразумевалось под этим порядком, мы уже видели в августовской «Записке» Корнилова. Та же программа: жёсткая власть, восстановление дисциплины в армии, подавление Советов и революционного движения, продолжение войны до победного конца.

Изменился лишь способ её реализации. В августе эту программу пытались провести через Временное правительство. Теперь её собирались проводить уже против него.

Ничего внезапного здесь нет. Эта среда складывалась ещё с весны: с мая — Союз офицеров при Ставке, летом — офицерские союзы в столице, рядом — касса «Общества экономического возрождения России», с которой мы уже сталкивались в главе о Государственном совещании.

Причём преемственность здесь самая прямая. После провала выступления Корнилова арестовали часть руководства Союза офицеров — тех, кто поддержал выступление, — но местные отделения сохранились. Именно они и стали кадровой основой Алексеевской организации.

Новое в октябре было только одно. До этого существовали союзы и кружки единомышленников. Теперь появилась организация, которая уже ведёт учёт личного состава, распределяет людей и готовится не к политическим дискуссиям, а к будущим боевым действиям.

И вот здесь возникает та самая симметрия, ради которой всё это и рассказывалось.

Сентябрь и октябрь 1917 года — это недели, когда две будущие армии комплектуются одновременно и в одном городе. Большевики в эти дни выпускают «Грозящую катастрофу и как с ней бороться» и «Удержат ли большевики государственную власть?». Они открыто публикуют свою программу и почти вслух считают будущие кадры.

Алексеев тоже считает кадры. Только делает это молча.

По сути, разница между ними в октябре только одна. Одни готовят захват власти публично. Другие — втайне.

А теперь самое время вспомнить господина Алексеева — того самого, кого мы обещали вспомнить ещё в быховской главе.

Март 1917-го — телеграммы командующих фронтами за отречение. Сентябрь — начальник штаба Ставки, принимающий должность только затем, чтобы арестовать Корнилова без новой крови. Октябрь — запись офицеров в Петрограде. Одни и те же руки проходят через все три поворота года. И каждый раз Алексеев делает одно и то же: не плетёт заговоры, не произносит речей, не собирает толпу. Он составляет списки, пишет распоряжения и пытается удержать расползающуюся страну хоть каким-то порядком. Штабист до конца. Просто к осени 1917-го порядка в России уже не осталось.

Чем кончится эта канцелярия, увидим дальше. Пока запомните только темп. Уже на пятые сутки после взятия Зимнего записанных офицеров начинают переправлять на юг — с деньгами на дорогу и поддельными документами. Так не реагируют на неожиданность. За пять дней такие вещи не организуют. За пять дней их только запускают.

Архивные снимки в главе колоризованы, рисунок Ивана Владимирова и график приведены как есть; остальные иллюстрации — нейросетевые реконструкции.

Выводы

Гражданская война началась не с фронтов, а с исчезновения государства. В деревне делили землю и жгли усадьбы, в городе толпа голосованием выносила смертный приговор, армия убивала собственных офицеров и расходилась по домам, окраины переставали спрашивать разрешения у столицы. Не хватало только штабов, знамён и объявления войны. Самой войны хватало.

Порядок не удерживали ни Временное правительство, ни Советы. Комиссары, земства, милиция, земельные комитеты, Советы и гарнизоны существовали одновременно, спорили о полномочиях и не подчинялись друг другу. Советы выиграли не как хранители порядка, а как единственный живой претендент на власть там, где порядка уже не было.

Это была не только война красных против белых. В Тамбовской губернии крестьяне громили не одни помещичьи усадьбы, но и хозяйства зажиточных соседей. Земельная революция быстро превращалась в сведение счётов со всяким, у кого было больше земли, леса, скота или власти. Линия будущего фронта проходила не только между партиями — она уже проходила внутри деревни.

Белое движение началось не на Дону и не после Октября, а 7 октября в Петрограде. Алексеев начал записывать офицеров в организацию, из которой через два с половиной месяца вырастет Добровольческая армия, — за восемнадцать дней до штурма Зимнего. Среди её заявленных задач уже стояло «подавление восстания большевиков», которого ещё не было.

К 25 октября конфликт уже существовал — Октябрь дал ему центр, власть и имя. Низовая война шла по всей стране, а в Петрограде обе её будущие стороны вели учёт своим людям. Большевикам досталось не мирное государство, которое они внезапно раскололи, а карта, на которой границы уже никто не держит, миллионы винтовок на руках и десятки центров силы. Октябрь не начал Гражданскую войну. Он сделал её открытой.

Россия без царя подобна России с царём, только без царя.
— Древняя китайская мудрость

Генералы, помогавшие Николаю II слезть с трона, как-то не подумали, что народишко им попался подловатый: формулу «за Веру, Царя и Отечество» он понимал буквально. Из неё вынули царя — и вся конструкция посыпалась. Замены ей заранее не приготовили.

Вера плохо работала как военный лозунг: сама Церковь после падения монархии занялась восстановлением патриаршества и собственным устройством. Отечество разваливалось и расползалось на глазах, а солдат не желал подставляться под германскую пулю ради Дарданелл, Польши и союзников, пока дома не поделена земля.

Генералы было приуныли, прочитав Приказ № 1. Но затем Временное правительство согласилось возвращать дисциплину — вплоть до смертной казни. Революция, выходило, совершалась для специальных людей; солдату же предлагали снова подчиняться и умирать. Вот примерно так начиналась Гражданская война.

Техническая оговорка для тех, кто пришёл сразу сюда: все русские даты в этой части — по старому стилю. По тому самому календарю, в котором Октябрь случился 25 октября.

Продолжим с той точки, на которой остановились: 12 июля революция вернула на фронт смертную казнь. Напомню, кто этого добивался: генерал Корнилов, сделавший возвращение расстрельных приговоров условием своего дальнейшего командования. Условие приняли. Прошло шесть недель — и генерал двинул на столицу корпус. Теперь уже не с условием, а с эшелонами.

Эшелоны

Дальше — единственный эпизод семнадцатого года, похожий на настоящий военный переворот. Вблизи он тоже окажется не тем, чем выглядит.

Начать придётся с человека: биография у него говорящая. Лавр Георгиевич Корнилов — сын отставного хорунжего Сибирского казачьего войска, ушедшего из казаков в письмоводители усть-каменогорской полиции.

Не потомственный дворянин и не гвардеец, поднялся одними способностями. Офицер Генштаба, разведчик — Туркестан, Кашгария, Персия. В 1915-м ранен и пленён в Карпатах, в 1916-м бежал из плена и стал всероссийской знаменитостью, почти единственным генералом-героем в войне, где герои давно кончились; Николай II принимал его лично. А в марте 1917-го именно Корнилов, командующий Петроградским военным округом, объявил императрице Александре Фёдоровне об аресте в Царском Селе — по распоряжению военного министра Гучкова. Будущий вождь контрреволюции начал революционную карьеру с объявления об аресте императрицы.

19 июля 1917

Потом — 8-я армия и редкий успех июньского наступления на фоне общего провала. А 19 июля Керенский, по ходатайству комиссара Савинкова, назначает Корнилова Верховным главнокомандующим (в пятой части у меня стояло 18-е — приказ подписан 18 июля, в должность Корнилов вступил 19-го). Задержитесь на дате: Керенский своей рукой поставил во главе армии человека, которого через сорок дней объявит мятежником. Мятежника ему не подбрасывали — он вырастил его сам, в поисках того, кто наконец наведёт порядок.

С точки зрения февралистов — тех, кто убрал царя и получил власть, — Корнилов, конечно, был идеальной фигурой: не замечен в лояльности монархии, репутация революционного генерала, популярен у солдат и офицеров — и без панибратства. И при этом — сторонник жёсткой дисциплины, к лету наевшийся последствий Приказа № 1 и всеобщей политизации армии.

3 августа 1917

Через две недели появляется «Записка» Корнилова Временному правительству — программа. Смертная казнь не только на фронте, но и в тылу. Восстановление дисциплинарной власти командиров. Ограничение солдатских комитетов и их «ответственность» — то есть право отдавать комитетчиков под суд за принятые комитетом решения. Подчинение железных дорог и военных заводов командованию. Всё вместе — идея «трёх армий»: фронтовой, заводской, железнодорожной, и все три под военной властью. Корнилов решил навести порядок и заодно примерить роль военного диктатора.

Сравните с мартом. Приказ № 1 отобрал у офицера власть над солдатом — «Записка» возвращает её целиком и добавляет сверху рабочего и железнодорожника. Это не наведение порядка на фронте, это демонтаж всей февральской конструкции разом, вместе с властью Советов в тылу. Советы так и прочли: контрреволюция, военная диктатура. По существу — правильно прочли.

И вот что здесь важно: в тех самых Советах, которые корниловский лагерь уже объявил главной помехой порядку, большевики всё ещё были меньшинством. Весной на всероссийских съездах Советов они собирали около 11 % делегатов, а в самом Петросовете держали меньше полусотни мест из тысячи. К августу влияние выросло, но и в Петросовете, и во ВЦИК по-прежнему задавали тон эсеры и меньшевики.

Оговорка, чтобы потом не отыгрывать назад: самый радикальный пункт, который обычно цитируют, — упразднение Советов вообще — известен не из документа, а в пересказе посредника, В. Н. Львова. Где кончается Корнилов и начинается испорченный телефон, спорят до сих пор. Про посредника — через минуту.

12–15 августа 1917 · Москва

В Большом театре собирается Государственное совещание — попытка Керенского показать стране, что у власти есть опора. Опору предъявили, только чужую. И её стоит назвать поимённо: если говорить общими словами — «правые круги», «реакция» — картинка не складывается.

Отсчёт здесь идёт с мая — иначе первая же строка списка останется картонной вывеской. В мае офицерство впервые организуется — строго по образцу противника: 7–22 мая в могилёвской Ставке заседает Всероссийский офицерский съезд, около трёхсот делегатов, итог — Союз офицеров армии и флота с постоянным Главным комитетом. Съезд, устав, выборный комитет: ровно то, что солдаты делают с марта по Приказу № 1. В уставе от 21 мая записано дословно: «Союз не имеет никакой политической платформы и не преследует никаких политических целей». Во главе комитета при этом кадет и бывший депутат Государственной думы подполковник Леонид Новосильцев, а сам комитет источники называют «в целом прокадетским» — беспартийность кончилась на первых же выборах председателя. И 11 августа представители этого комитета, Новосильцев и полковник Пронин, обсуждают с Корниловым его программу — ту самую, что мы читали выше.

За Корниловым стоят: тот самый Союз офицеров армии и флота; Союз казачьих войск; Союз георгиевских кавалеров; кадеты во главе с Милюковым и Маклаковым; Родзянко. Деньги идут через «Общество экономического возрождения России» — Путилов, Вышнеградский; насколько глубоко в этом участвовали московские промышленники вроде Рябушинского и Третьякова, спорят до сих пор. Офицерство, думские правые и крупный капитал. Впервые с февраля у контрреволюции есть организация, программа и касса — легально, публично, при живом правительстве. Чувствуете, запахло жареным? И большевики здесь ни при чём.

И ещё одна поправка к привычной картинке. Будущее Белое движение советская историография скопом запишет в монархисты. Но ядро корниловского лагеря добивалось не реставрации Романовых, а военной диктатуры. Царская семья по-прежнему сидит под арестом; её судьба этих людей не занимает.

На вокзале и у Большого Корнилова несут на руках и забрасывают цветами. А в зале происходит вещь, которая описывает страну точнее любой аналитики: когда он входит, правая половина аплодирует стоя, левая молчит сидя, солдаты демонстративно не встают. Гражданская война репетируется в одном зале, но пока всё доступное оружие — встать или не встать.

22–27 августа 1917 · Петроград — Могилёв

Поразительно, но спустя несколько месяцев судьбу России снова определяет цепочка недопониманий. Как и в марте, всё начинается с разговора нескольких уставших людей. На этот раз посредником между Керенским и Корниловым оказывается бывший обер-прокурор Синода Владимир Николаевич Львов. Оговорим это сразу, потому что путают всегда: это не князь Георгий Евгеньевич Львов, глава первого Временного правительства. Однофамилец.

Львов ездит между Петроградом и Могилёвом, пересказывая каждому не столько слова другого, сколько собственный их пересказ. Керенскому он представляет позицию Корнилова как ультиматум: вся власть должна перейти Верховному главнокомандующему. Керенский решает проверить это по аппарату Юза — телеграфной связи, где весь разговор фиксируется на бумажной ленте. Львова у аппарата при этом не было — премьер вёл разговор и за себя, и за него, а вопросы построил так, что они допускают разные толкования. Корнилов отвечает утвердительно. Этого Керенскому достаточно, чтобы объявить его мятежником.

Был ли это мятеж или политическая подстава — спорят уже более ста лет. Возможно, реальность оказалась прозаичнее: два человека, убеждённые, что действуют в рамках достигнутых договорённостей, и посредник, исказивший смысл их слов. В результате страна получила мятеж, о существовании которого его главный участник узнал из газет.

25–30 августа 1917

А эшелоны уже идут — и тронулись они ещё 25 августа, до всякого разрыва. На Петроград движутся 3-й конный корпус генерала Александра Крымова и Кавказская туземная — та самая «Дикая» — дивизия: кавказские горцы, лучшая конница, какая нашлась. Движутся, заметьте, с ведома правительства: Савинков только что согласовал в Ставке и военное положение в столице, и надёжный конный корпус «на случай большевистского выступления» — об этой договорённости шла речь ещё в пятой части. Мятежом поход стал задним числом: после разговора по Юзу согласованное движение войск за одну ночь превратилось в наступление на столицу. И здесь начинается главное: наступление разваливается само.

Железнодорожники разбирают пути и загоняют эшелоны в тупики: армия идёт на столицу по рельсам, а рельсы — в руках у людей с гаечными ключами. А навстречу горцам правительство 29 августа высылает делегацию Всероссийского мусульманского совета во главе с Ахмедом Цаликовым, и в её составе — Мухаммад-Захид Шамиль, внук того самого имама Шамиля, чьё имя десятилетиями было символом борьбы горцев Кавказа. Аргумент простой: передел власти в Петрограде — не ваша война, ваша война на фронте.

31 августа 1917

Один день, три события. Дикая дивизия шлёт в Петроград собственную делегацию и отказывается идти дальше — главная ударная сила Корнилова выходит из игры. Крымов, вызванный в Петроград и после тяжёлого разговора с Керенским отправленный под следствие, стреляется. И в Петроградском Совете впервые проходит большевистская резолюция.

Конец августа — 2 сентября 1917

Как вы поняли, последнее — не совпадение. Пока эшелоны двигались к Петрограду, Керенскому надо было чем-то защищать столицу. А с верными войсками, как выяснилось ещё в июле, было плохо: приказ исполняли только те части, которые сами соглашались его исполнить. То есть их было мало. Ничтожно мало.

Авторитет Временного правительства среди солдат был невысок. Оно и неудивительно — после всего, о чём вы уже прочитали. Откуда этому авторитету было взяться? Февральскую революцию делали прежде всего солдаты столичного гарнизона, а их представители заседали в Петросовете — органе, который был им гораздо ближе и по составу, и по настроению. А всякие Милюковы-Дарданелльские всё ещё выигрывали войну — по крайней мере, в собственных мечтах.

И Керенский, в своей невыразимой мудрости, делает единственное, что ему остаётся: санкционирует выдачу оружия рабочим. Тем самым рабочим, среди которых к концу августа большевики уже пользовались заметным влиянием. Оружие раздают под контролем Петросовета. Через два месяца именно эти винтовки будут стрелять уже по самому Временному правительству.

Сколько именно — считают до сих пор. Урицкий тогда же говорил о сорока тысячах винтовок, попавших в руки петроградского пролетариата; у историка Старцева выходит около двадцати трёх тысяч за август–октябрь. Берите вилкой: десятки тысяч, оценки от двадцати трёх до сорока. За три дня в Красную гвардию записалось, по разным подсчётам, около пятнадцати тысяч человек. Угроза кончилась — а оружие осталось. Обратно его никто не собирал, да и не мог: о разоружении не могло идти и речи.

Переведите взгляд на календарь. До Октября остаётся восемь недель. Оружие для будущего переворота уже выдано. И выдало его не подполье, не немецкие агенты и не Ленин. Его выдало само Временное правительство.

Второе решение тех же дней: из тюрем начали выпускать большевиков — тех самых, которых после июльских событий объявили германскими шпионами и рассадили по «Крестам».

Сразу оговорюсь: никакого «пакта Керенский — Ленин» не существовало. Ни одного документа, подтверждающего подобный сговор, нет. Была обычная ситуативная кооперация. При Петросовете создают Комитет народной борьбы с контрреволюцией, куда большевики входят совершенно легально, а Керенский сам призывает социалистические партии формировать вооружённые дружины для защиты революции от «душителей».

Оцените иронию: защищать революцию от «контрреволюции» большевики начали вполне легально — по призыву и с одобрения того самого Временного правительства, которое два месяца спустя сами же свергнут.

Троцкий выходит из «Крестов» 2 сентября под залог в три тысячи рублей, внесённый Ольгой Каменевой — родной сестрой Троцкого и женой Льва Каменева. А дело о «немецких деньгах» тихо умирает само собой. Позже новый министр юстиции Павел Малянтович, назначенный, разумеется, Керенским, прямо заявит, что большевизм — это «политическое учение… преследованию властью не подлежит».

Недельный баланс премьера: вооружил будущих могильщиков собственного правительства, выпустил из тюрьмы их руководство и фактически похоронил уголовное дело против них. И не по глупости — от безысходности. Против Корнилова других штыков у него просто не было.

Заметьте: схема та же, что и в июле, только теперь первым ход делает не улица, а Верховный главнокомандующий. Кризис создают одни, а разбирать его Керенский зовёт тех, кого два месяца назад объявлял германскими шпионами и отправлял в тюрьму.

Посчитайте сами: между разгромом «Правды» юнкерами 5 июля и первой победой большевистской резолюции в Петроградском Совете 31 августа — пятьдесят семь дней. Теперь вы знаете, чем эти пятьдесят семь дней были заполнены.

Сентябрь — ноябрь 1917 · Быхов

Осталось показать, чем всё кончилось для проигравших.

Арестовывать Корнилова поехал генерал Алексеев — тот самый, который в марте собирал у командующих фронтами телеграммы под отречение. Ради ареста он специально принял пост начальника штаба Ставки: чтобы обошлось без крови и без стрельбы своих в своих. Обошлось. Очень деятельный господин — мы его не раз ещё вспомним.

Арестованных разместили — хочется сказать, посадили — в старом монастыре в Быхове под Могилёвом. Режим — «почётный арест»: питание на казённый счёт, прогулки. Охраняет их верный Корнилову Текинский конный полк, и вот деталь, которая объясняет про осень семнадцатого больше иной монографии: текинцы стерегут генералов не столько от побега, сколько от солдатского самосуда. Тюрьма здесь охраняет заключённых от улицы, а не наоборот.

Теперь список сидельцев. Через Быхов прошли двадцать девять арестованных; комиссия Шабловского освобождала их группами, и до конца досидели пятеро: Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский, Романовский. Эти фамилии скоро будет знать вся страна. И сидят они не в камере: несколько комнат бывшего монастыря, общий стол за казённый счёт, прогулки по расписанию.

Руководство будущей белой армии сидит под замком в полном составе. И никто его не трогает: формально ничего не произошло — мятеж, так и не признанный мятежом, следствие, ничем не кончившееся, генералы, которых не то арестовали, не то изолировали от неприятностей. 19 ноября последний Верховный главнокомандующий старой армии генерал Духонин распорядится их выпустить — и на следующий день его самого растерзает толпа в Могилёве, в том числе за это. Но об этом в свой черёд.

И вот теперь — вопрос, ради которого я так подробно расписывал быховское сидение.

В шестой части мы разбирали, пожалуй, самую живучую формулу: большевики разогнали Учредительное собрание — и вот тогда-то всё и началось. А теперь представим, что не разогнали.

Депутаты, избранные в ноябре 1917 года, продолжают заседать весной 1918-го. Спорят по фракциям, принимают земельные законы, пытаются строить парламентскую республику. Приказ № 1 никуда не исчез. Армия всё так же разваливается. Мир с Германией — тот самый «похабный мир» — всё равно приходится готовить: положение на фронте не изменилось. Советы продолжают существовать, хотя часть их полномочий передана Учредительному собранию. Большевики, допустим, со своими ста семьюдесятью мандатами и левыми эсерами держат около трети голосов и участвуют в коалиции с другими левыми партиями.

Допустим, всё именно так.

А теперь ещё раз посмотрите на быховскую фотографию и ответьте себе на простой вопрос: этим людям было бы по пути с таким Учредительным собранием?

Ни с ним, ни с большевиками, ни с эсерами, ни с самим Временным правительством, которое незадолго до этого отправило их в Быхов. И дело даже не в политических программах. Дело в том, что свой способ политической борьбы они уже показали — причём имея в руках весь набор легальных возможностей. Верховный главнокомандующий с прямым выходом на премьер-министра. Публикации в газетах. Поддержку думских правых. Союзы офицеров. Финансовую помощь промышленников и банкиров.

И что же было выбрано?

Не парламент. Не комиссия. Не новые переговоры.

Были выбраны эшелоны на столицу.

Причём эшелоны тронулись раньше, чем случился разрыв: не поход вырос из ссоры с Керенским, а ссора застала поход уже в пути. Легальные возможности при этом никуда не делись — просто оказались медленнее эшелонов.

И слабый разобщённый парламент такой силе даже удобнее сильного правительства. Керенский-то мешал: он мог одной бумагой снять Верховного главнокомандующего — и снял. Собрание из семисот человек, спорящих по фракциям, не успевает снять никого: пока оно назначает комиссию по расследованию, комиссия уже под охраной. Парламент в такой конфигурации — не препятствие, а ширма, за которой удобно наводить порядок; а если начнёт мешать и ширма, её убирают так же, как убирают любое учреждение без штыков.

Проверяется это не рассуждениями, а фактами. Через год такой эксперимент поставят в Омске — над эсеровской Директорией, собранной как раз из остатков Учредительного собрания. Чем он кончился, разберём в свой черёд.

А пока просто подержите в голове один вопрос: если бы Учредительное собрание сохранилось, кому оно в действительности было бы выгоднее?

Выводы

Корниловщина была не монархическим реваншем, а расколом самого Февраля. Корнилов объявил императрице, что она арестована, и получил пост из рук Керенского. Два выдвиженца одной революции за сорок дней прошли путь от союза до эшелонов на столицу.

Военный переворот остановила не другая армия. Железнодорожники разбирали пути и загоняли эшелоны в тупики, делегаты убедили горцев, Дикая дивизия отказалась идти дальше. Правительство устояло не потому, что контролировало государство, а потому, что это государство уже не мог контролировать никто.

Главным победителем оказался не Керенский — выиграли большевики. Ещё в июле их газету громили, руководителей сажали, а Ленина искали как германского шпиона. В августе то же правительство вернуло им легальность и ореол защитников революции, а в руках петроградских рабочих остались десятки тысяч винтовок. Не из-за тайного сговора — из-за полного отсутствия другой защиты.

И в тот же момент собрался штаб будущей белой армии. Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский и Романовский сидели в Быхове под охраной верного им полка. Одна сторона будущей войны получила оружие, другая — командование. Обе — до Октября.

Октябрь не создал этот конфликт — он его унаследовал. В августе 1917-го Гражданская война ещё не имела фронтов и названия, но её стороны уже вооружались и учились решать политические споры силой. А за пределами столицы страна уже горела сама — без приказа из Петрограда.

Этот мирный договор советская делегация подписала, отказавшись его читать: мир «продиктован с оружием в руках» — что тут обсуждать. Брест-Литовск, 3 марта 1918 года, подпись ставит Григорий Сокольников. Через восемь с половиной месяцев бумагу аннулируют.

А спорят о ней до сих пор. Вот свежий образец из новостной ленты:

«Член ЛДПР Алексей Верещагин заявил, что наследники большевиков должны покаяться перед русскими солдатами. Он напомнил, что в 1914 году русские воины встали на защиту сербов — как сегодня наши бойцы защищают Русский мир. Но в 1918 году большевики во главе с Лениным подписали позорный Брестский мир. Тем самым они перечеркнули и обесценили подвиг тех, кто отдал жизнь за веру, царя и Отечество. Итогом предательства стала потеря почти трети русских земель и 56 миллионов человек».

Спорить будем не с человеком — с цифрами. Тем более что цифры в заявлении настоящие. Просто означают они не то, что кажется.

Треть земель, которой не было

По Брестскому миру Россия теряла около 780 тысяч квадратных километров — это полторы Франции, отрицать масштаб глупо. Но территория империи — 22 миллиона квадратных километров. Делим одно на другое: четыре процента.

Откуда же «треть»? Из другой графы. На отрезанных землях жило около 56 миллионов человек — примерно треть населения европейской части России. Там же оставалась треть сельхозземель, четверть железных дорог, 72% выплавки стали и почти вся добыча угля. Треть — это про людей и экономику. В «треть земель» она превратилась по дороге в лозунг.

Зафиксируйте эту подмену, пожалуйста, — на ней держится половина заявления.

Кому принадлежали эти 56 миллионов в 1918?

Теперь второй вопрос: а управлял ли Петроград тем, что «отдал»? Пройдём по карте.

Польша занята германскими войсками с лета 1915-го — за два с половиной года до Бреста, ещё при Николае II. В самый разгар войны, с полной сил Российской Империей. Ригу немцы взяли 3 сентября 1917-го, при Керенском — Временное правительство не вылезает из кризисов, но пытается продолжать воевать; Моонзундские острова — в октябре, за три недели до того, как большевики вообще пришли к власти. А Украина ещё 9 февраля 1918-го — на три недели раньше Совнаркома — сама подписала с теми же Центральными державами собственный мирный договор; подпись за неё ставил глава делегации Центральной рады Александр Севрюк. К 1 марта немцы вместе с Радой уже были в Киеве — за два дня до того, как Сокольников взял ручку в Бресте.

Передать можно то, что держишь в руках. Петроград не держал.

Чем предлагалось воевать

18 февраля 1918-го, переговоры сорваны, германский отряд садится в поезд — и к вечеру берёт Двинск. Не штурмом. По расписанию. Генерал Макс Гофман записал в дневнике, что это «самая комичная война», которую он видел.

Так выглядела операция «Фаустшлаг», она же «одиннадцатидневная война»: Минск — 21 февраля, Псков — 24-го, Нарва — в начале марта. Свыше 240 километров за одиннадцать дней, темп — до 50 километров в день: небольшие отряды просто ехали по железным дорогам и занимали города.

Сопротивляться было некому. На рубеже 1917–1918 годов Ставка спросила командующих фронтами: воевать можем? Ответы сохранились, и они одинаковые: нечем и некем. Учтённых дезертиров — от полутора до трёх миллионов, смотря как считать. И заметьте: Приказ №1, разваливший дисциплину, издан в марте 1917-го — как это было устроено, тема отдельного разбора. Провал июньского наступления, июльская кровь, корниловщина — всё это случилось до Октября. Армия кончилась при Временном правительстве. Большевикам досталась не армия — досталось направление, в котором она расходилась по домам.

«Похабный» — чья оценка?

«Позорный мир» — согласен. Только слово слабовато: сам Ленин публично называл Брест «похабным миром». И никакого единогласия за этой подписью не стояло. В ЦК 23 февраля — 7 «за», 4 «против», 4 воздержались, и только воздержание Троцкого дало Ленину большинство. «Левые коммунисты» — Бухарин, Радек — требовали вместо подписания революционной войны. Ленин трижды грозил отставкой. Левые эсеры в знак протеста вышли из правительства, а 6 июля 1918-го их боевик Блюмкин застрелил германского посла Мирбаха — с одной целью: сорвать этот мир и вернуть войну.

Так что «большевики подписали позорный мир» — верно. С уточнением: похабным его назвал главный сторонник подписания, а полпартии и союзники по правительству пытались этот мир сорвать — кто голосованием, кто из револьвера.

Бумага на восемь с половиной месяцев

Дальше договор жил недолго и погано. 27 августа — добавочное соглашение: 6 миллиардов марок контрибуции; в сентябре в Германию ушли два «золотых эшелона», около 93,5 тонны золота. После Версаля это золото передали Франции — в Россию оно не вернулось; судьба царского золота вообще тянет на отдельный разбор. 11 ноября — Компьенское перемирие, Германия проиграла войну. 13 ноября ВЦИК аннулировал Брестский договор одним постановлением.

Итого: восемь с половиной месяцев. «Потеря трети русских земель» юридически не дожила до собственной годовщины.

Про подвиг — отдельно и всерьёз

Здесь без иронии. Подвиг солдат Первой мировой реален, и недооценивали его долго. Но подвиг не отменяется подписью под договором — его вообще нельзя отменить задним числом. Порт-Артур капитулировал после пяти месяцев осады, генерала Стесселя за эту сдачу отдали под суд — а оборону крепости чтили и при империи, и при советской власти. Мужество солдата и решения начальства лежат в разных графах. Складывать их в одну — значит судить солдата за подпись начальства.

А если за Брест очень хочется покаяния — очередь выстроится длинная: сначала те, кто разваливал армию Приказом №1, потом те, кто гнал её в июньское наступление, потом те, кто за восемь месяцев 1917 года уронил государство до состояния, когда мир тебе диктуют по расписанию поездов. Брестский договор — не причина катастрофы. Это её квитанция.

Назовите дату начала Гражданской войны.

Не задумываясь — так же, как вы называете 22 июня для Великой Отечественной и 1 августа для Первой мировой. Ну?

Вот тут и начинается неприятное. У войны, которая шла пять лет и стоила стране миллионов жизней, дня рождения нет. Советский учебник называл одно, Деникин из эмиграции — другое, современные историки — третье, и спорят до сих пор. О событии написаны тысячи книг, а даты, с которой согласны хотя бы двое, у него так и не нашлось.

Согласитесь, странно. У этой войны есть фронты, армии, пленные, эмиграция в миллион человек и собственная мифология на век вперёд. А спрашиваешь, когда она началась, — и получаешь пожатие плечами и три разных ответа на выбор.

Метод у нас отработанный. Мы уже снимали плакатную картинку со «штурма» Зимнего и с «разгона» Учредительного собрания — и оба раза под краской оказывалось нечто куда более прозаическое. Сейчас проделаем то же самое с датой: уберём плакат и просто пойдём по календарю, отмечая, когда в стране граждане одного государства начали организованно и по политическим мотивам стрелять друг в друга. Не «нарастала напряжённость», не «обострялись противоречия» — стрелять. С убитыми, приказами и списками.

Техническая оговорка, чтобы не спорить потом в комментариях: все русские даты в этой части — по старому стилю. По тому самому календарю, в котором Октябрь случился 25 октября.

И последнее, что стоит держать в уме по дороге. Шестую часть мы закончили выводом: три раза подряд власть в России не отбирали силой у сильного — её подбирали с земли, куда её роняли те, кто уже не мог её удержать. С войной вышло по той же схеме. Её никто не объявлял, никто не назначал ей дня, никто не переходил границу в четыре утра. Она проступила — буднично, в те же месяцы и между теми же людьми, которые подбирали власть с земли.

Поговорим здесь и о мотивах, которые заставили воевать — друг на друга, брат на брата, сводя, зачастую, в непримиримой схватке между собой бывших царских офицеров-однополчан. Потому что «большевистский ЛОР» и мифологическая история монархистов говорят одно, а видится за сотню лет после — совсем другое. Попробуем очеловечить происходящее, отбросив лозунги и мифы.

Июльские дни

Запомним дату: 3 июля 1917 года. До Октября — три с половиной месяца. С «бескровного» Февраля прошло четыре. И вот в центре столицы революционная власть и революционная улица стреляют друг в друга из пулемётов. Не «царские сатрапы в народ», не «каратели в революционеров» — свои в своих. Держите этот факт в голове до конца статьи: он тут главный.

18 июня — 2 июля 1917

Начиналось всё, как обычно в 1917-м, с фронта и с министерского кресла. 18 июня армия пошла в «наступление Керенского» — последнюю попытку Временного правительства показать союзникам и себе, что Россия ещё воюет. Царя скинули, жандармов разогнали, в стране голод — людям есть нечего, а многомилионная армия на фронте выполняет союзнические обязательства. Здесь нужен тэг #сарказм К началу июля наступление, организованное господами из Временного правительства и лично Керенским, закончилось Тарнопольским разгромом: фронт покатился назад.

И ровно в этот момент, 2 июля, министры-кадеты хлопнули дверью и вышли из правительства — формальным поводом стало соглашение с украинской Центральной Радой. На фронте катастрофа — а в столице правительство просто разваливается само, посреди боёв, из-за спора об автономии Украины. Кризис власти по расписанию — какой по счёту, мы с вами уже сбились.

Обратите внимание — Февральская революция требовала не посылать на фронт окопавшихся в тылу петроградских революционных солдат. На убой шли другие полки под руководством новых, революционных генералов и офицеров. Петросовет и Временное правительство кто откровенно поддерживал продолжение войны, кто «хатаскрайничали» — и это дало другим силам, в первую очередь большевикам, время, чтобы получить поддержку у настоящих фронтовиков.

3–4 июля 1917 · Петроград

На этот развал снизу ответила улица. 3–4 июля на улицы Петрограда вышли сотни тысяч человек с лозунгом «Вся власть Советам!». Ядро — 1-й пулемётный полк, у которого мотив был предельно земной: его собирались отправить на фронт, а он не хотел. (Как знаком мотив — ровно с этого же начинались волнения в Волынском полку. Почему-то умирать в Первую мировую солдаты не хотели особенно остро. После того как исчез лозунг войны — «За веру, царя и Отечество!») К нему присоединились кронштадтские матросы во главе с мичманом Раскольниковым — порядка десяти тысяч штыков, — анархисты и рабочие. Демонстранты были вооружены. Столица за один день получила на улицах десятки тысяч человек с винтовками и вопросом «кто тут власть?»

А теперь — пикантность, ради которой этот эпизод стоит рассказывать. Улица требовала отдать власть Советам. А Советы — тогдашний эсеро-меньшевистский ВЦИК — власть брать отказались. Наотрез. Вооружённая толпа пришла к Таврическому дворцу дарить государственную власть людям, которые от неё прятались по кабинетам. Мы уже разбирали эту арифметику в пятой части: умеренные социалисты боялись ответственности больше, чем контрреволюции, — и предпочитали подпирать правительство, а не заменять его. В июле этот парадокс вышел на улицу с винтовкой.

Тут стоит остановиться и спросить: а кто, собственно, вывел людей на улицу? Вопрос не праздный — организатора потом назначают виновным, когда начинают считать убитых.

Первый ответ — сам полк. 1-й пулемётный был самой крупной частью гарнизона: одиннадцать с лишним тысяч солдат при трёх сотнях офицеров, по фронтовым меркам дивизия, запертая в столице. Ещё 21 июня полковой комитет постановил маршевые роты на фронт не отправлять — «пока война не примет революционный характер». Формально солдатам было что предъявить — то самое февральское обещание, о котором сказано выше: мартовская декларация Временного правительства обязалась не выводить из столицы части, делавшие революцию. По существу же это единственный настоящий приказ всей истории — приказ, который солдатский комитет отдал сам себе.

А дальше полк проделал то же самое со своим комитетом. 3 июля общее собрание постановило выходить; члены комитета, пытавшиеся полк удержать, сложили полномочия, и вместо штатного комитета явочным порядком возник Временный революционный комитет — штаб выступления. Возглавил его прапорщик Адам Семашко: командиром полка его выбирали на общем собрании ещё в июне, но утверждать не стали, так что командовал он безо всякой должности — одним авторитетом. В следственном деле его назовут «злым гением батальона», которого «слушали без возражений», а мемуарист Суханов — «главнокомандующим всеми вооружёнными силами повстанцев». Задержитесь на этой конструкции: за одни сутки внутри полка сменилась власть — выборный орган снесли и на его месте собрали другой, потому что первый оказался недостаточно радикален. В стране это происходило на всех этажах сразу, просто здесь видно в чистом виде и за один день.

Дальше пулемётчики не стали ждать, пока за ними придут. Часть разошлась по городу — захватывать автомобили и звать своих: по другим полкам, по заводам, в Кронштадт, в Ораниенбаум, в пригороды. Часть под командой того же Семашко заняла Финляндский вокзал и Петропавловскую крепость и попыталась арестовать Керенского. Не «шла демонстрация» — работал штаб, ставил задачи и брал объекты.

Второй ответ — анархисты. К июлю у них с властью уже была пролита кровь. Штаб анархистов стоял на Выборгской стороне, на даче Дурново; 19 июня дачу брали казачья сотня, батальон пехоты и броневик, и поехал туда лично министр юстиции Переверзев, взяв ответственность на себя, — запомните фамилию, через пятнадцать дней её будут выкрикивать в Таврическом. При штурме погиб анархист Аснин, арестовали пятьдесят девять человек. И деталь совершенно в духе этой истории: командующий округом Половцов действовал с санкции Исполкома Петросовета — того самого, который потом откажется брать власть у пришедшей её дарить толпы.

После разгрома дачи анархистские агитаторы пошли по заводам и казармам, и лучше всего их слушали пулемётчики. 2 июля руководство анархистов-коммунистов постановило: утром 3-го, опираясь на 1-й пулемётный, звать солдат к выступлению. На полковом митинге говорил Иосиф Блейхман, и его ответ на вопрос, кто всё это будет организовывать, стоит запомнить как формулу лета семнадцатого: выходить надо с оружием, а «нас организует улица». Всё, что случилось дальше, — комментарий к этой фразе.

Одного из защитников дачи назову по имени, потому что он ещё вернётся в эту историю в самый неподходящий момент. Матрос Анатолий Железняков отстреливался, был схвачен и получил четырнадцать лет каторги — 6 сентября он сбежал из «Крестов». Через четыре месяца после побега тот же человек будет стоять начальником караула в Таврическом дворце и произнесёт единственную фразу, которую страна помнит из всей истории русского парламентаризма: «Караул устал». Матроса, закрывшего Учредительное собрание, летом семнадцатого отправила на каторгу та самая власть, которая этим собранием восемь месяцев отвечала на любой неудобный вопрос.

Третий ответ — большевики, и вот здесь партия разъезжается по этажам. Военная организация при ЦК и Петербургский комитет — это те люди, которые весь июнь сидели в казармах и разговаривали с солдатами; ещё 10 июня они готовили вооружённую демонстрацию, отменённую в последний момент. Обратите внимание, большевики оказались вовлечены в новую революционную деятельность исключительно из-за "удачного" местонахождения. Их низовые ячейки оказались ровно там, где произошла вся эта "заваруха", — в тех же казармах на Выборгской, куда после разгрома дачи Дурново пришли анархистские агитаторы, и на тех же заводах. Когда полк поднялся, партийные «военки» уже физически находились внутри событий, и вопрос для них стоял не «выступать или нет», а «что делать с тем, что происходит у нас на глазах».

Как это выглядело вживую — снова через Семашко, и лучшей иллюстрации не придумаешь. Он большевик с 1907 года, десять лет партийного стажа. К концу июня он ходит на дачу Дурново обсуждать с Блейхманом операции против Временного правительства, и свидетели отмечают, что взгляды у него стали «чем-то средним между большевистскими и анархистскими». Партийная ячейка полка от этого раскалывается: один большевик, депутат Жилин, по линии партии агитирует маршевые роты на фронт всё-таки отправить, другой большевик, Семашко, называет его с трибуны купленным буржуазией. Руководство «военки» — Подвойский, Мехоношин, Черепанов — велит ячейке «во что бы то ни стало сдержать полк». Семашко в ответ объясняет руководству, что оно недооценивает момент и что за нами почти весь гарнизон, — и ведёт полк на улицу. Партийная принадлежность одна, а линий поведения три, и побеждает та, у которой в казарме больше личного авторитета. Много позже товарищи по партии предъявят ему именно это: как дисциплинированный партиец, был обязан удержать толпу — и не удержал. Лично я бы, конечно, предъявлять ничего такого не стал — тут остаётся только плыть по течению.

Так что 3 июля, когда двое делегатов от полка пришли в особняк Кшесинской — штаб большевиков, — им отказали: возвращайтесь в казармы и ждите сигнала партии. Делегаты ответили, что скорее выйдут из партии, чем пойдут против постановления полка. Прочитайте дважды: солдаты ставят партию перед выбором, а не наоборот. Без двадцати двенадцать ночи ЦК развернулся и постановил возглавить «мирную, но вооружённую» демонстрацию с утра 4 июля.

Четвёртый ответ — Кронштадт, и он же решающий. Матросов позвали делегаты пулемётного полка, партийная линия связи тут была ни при чём. А когда Раскольников доложил, что в Петроград рвутся тысячи, это и стало последним аргументом в пользу «возглавить».

Сложите четыре ответа — и получите ровно то, что вынесено в заголовок части. Приказ полк отдал себе сам, а несогласный с этим полковой комитет разогнал за один вечер. Идею вооружённого выхода принесли анархисты. Массовку привёл Кронштадт. Партийная машина подключилась последней, почти в полночь, когда колонны уже стояли под ружьём и удерживали два городских объекта. Общего штаба у выступления не было ни минуты — был штаб одного полка, объявивший себя революционным комитетом.

Отдельно — про Ленина, которому это выступление потом припишут обе стороны сразу: и советская героическая версия, и антисоветская конспирологическая. 3 июля Ленина в городе не было: с 29 июня он лечился в финской Нейволе, на даче Бонч-Бруевича, и вернулся в Петроград только к одиннадцати утра 4-го, когда движение шло вторые сутки. Восстания на эти дни партия не планировала и планировать не могла: большинства в Советах у большевиков нет, армия за пределами Петрограда их не поддержит — считать Ленин умел. Выбор, перед которым руководство оказалось ночью 3 июля, был из двух: сказать людям «разойдитесь» — и потерять их навсегда, или возглавить — и попытаться удержать стихию в рамках. Большевики выбрали второе, и во многом поэтому бунт остался управляемым кризисом, а не превратился в бойню за власть, к которой никто не был готов.

Отсюда и роль, которую эта партия играет в июле, — её стоит назвать точно, потому что дальше она объяснит и Октябрь. Большевики здесь не организаторы. Они кризисные управляющие: сила, которая оказывается у руля не потому, что затеяла кризис, а потому, что единственная соглашается взять кризис на себя. Всё лето семнадцатого партия ходит вторым номером — отвечает на чужой ход и ни разу не делает первый. Улица поднимается сама, партия догоняет. Полк ставит ультиматум — партия за одну ночь меняет решение на противоположное. В августе то же повторится с Корниловым: не большевики его вызовут, но разбирать последствия придётся им, и за это им выдадут винтовки. Своей инициативы у них нет до самой осени. Есть присутствие в нужной точке — и готовность отвечать за то, что в этой точке произошло.

И вот здесь — механизм, из-за которого их потом назначат авторами всего сразу. Отойти в сторону они могли: сказать «мы предупреждали, выступление не наше» — и остаться чистыми, как остались все остальные. Не отошли. Заплатили за это разгромленной редакцией, «Крестами» и клеймом германских шпионов, а получили политическую репутацию, которая единственная в такие месяцы вообще чего-то стоит: были с людьми, когда прочие заперлись в кабинетах. Петросовет от них отвернулся, правительство повесило на них всех собак — а эти очки остались при них. Заодно партия сделала железобетонный вывод: договариваться с «революционной демократией» бесполезно — кинут в любой момент. Через пару месяцев этот вывод, помноженный на большевизацию Советов, аукнется всем.

Так что «ответила улица» — по существу верно, но с поправкой: улица к 3 июля успела обзавестись собственной структурой — полковые комитеты, заводские ячейки, партийные «военки», — и не обзавелась только верховным командованием. Дальше вся война так и пойдёт: без штаба, без объявления и без единого приказа, который можно было бы предъявить. Отсюда и последовавший за этим революционный мрак "человека с ружьём" — демонтированная полиция и едва зарождавшаяся милиция никак не защищали горожан от беспредела бунтовщиков и пламенных революционеров.

Градус тех дней лучше любой статистики передаёт один эпизод. Толпа врывается в Таврический дворец искать министра юстиции Переверзева (да, того самого) — а по ошибке хватает министра земледелия Чернова. Эсера. Того самого «селянского министра», за которого эта же крестьянская масса будет через четыре месяца голосовать на выборах в Учредительное собрание. Ему рвут костюм и тащат в автомобиль — «арестовывать». Спасать министра влезает на автомобиль Троцкий: «Кто тут за насилие — пусть поднимет руку!» Рук нет. «Гражданин Чернов, вы свободны». Из толпы в те дни ему бросили фразу, в которой уместился весь 1917 год: «Ну бери власть, коли дают!» Хрестоматийная версия с «сукиным сыном» — уже поздняя народная огранка анекдота, в первоисточниках её нет, но правды в короткой форме ничуть не меньше: власть валяется, бери — а не хотят.

Теперь вопрос, который вы уже готовы задать: кто первым начал стрелять? Так вот: этого не знает никто. Сто девять лет прошло — ответа нет. Задокументирован пулемётный огонь «неизвестных» из окна на углу Литейного и Пантелеймоновской по колонне кронштадтцев — трое убитых, десятки раненых, провокатора не нашли по сей день. Есть версия про правые боевые группы, стрелявшие «с согласия правительства». Есть зеркальная — что стрелков на крыши посадили сами большевики. Есть паника у Таврического при появлении казаков с конной артиллерией — ответным огнём убило шестерых казаков и четырёх артиллеристов. Есть свидетельства беспорядочной пальбы из самой толпы. Американский историк Рабинович, перекопавший эти дни дотошнее всех, вынес вердикт: виноваты «в равной мере все — демонстранты, провокаторы, правые элементы, а подчас просто паника». И это не потому, что историки плохо искали. Война без объявления так и выглядит: уже стреляют, а кто первый — установить нельзя.

Счёт жертв — на сотни. ВЦИК говорил о четырёх сотнях убитых и раненых; по подсчётам медицинских пунктов выходило до семисот, из них полсотни с лишним погибших. Следом — до восьмисот арестованных большевиков.

4–6 июля 1917

Подавляла выступление власть теми силами, какие нашлись. У командующего Петроградским военным округом генерала Половцова под рукой 3–4 июля были только казаки и юнкера. Керенский — военный министр, сам в те дни находился на фронте — распорядился перебросить в столицу верные части с Северного фронта: самокатчиков, кавалерию, бронедивизион, пехотную бригаду, всего по разным оценкам десять–шестнадцать тысяч человек. К 6 июля всё было кончено: войска заняли особняк Кшесинской и отбили Петропавловскую крепость, полк разоружили, Семашко скрылся — с поддельным паспортом и партийными деньгами он до октября просидит в Костромской губернии. А теперь деталь, которую обычно не замечают: Волынский полк для защиты Таврического дворца вызвал сам ВЦИК. Советы вызвали войска, чтобы защититься от толпы, требовавшей отдать Советам власть. Да, вы всё правильно прочитали.

5 июля 1917

Утром 5 июля пришла очередь «Правды».

Редакцию и типографию главной большевистской газеты разгромили — и обратите внимание, кто именно. Не полиция: полиции с февраля не существует. Громили юнкера — курсанты военных училищ, посланные по линии военного командования округа. Тираж выкинули в Мойку, сотрудников избили (журналист Иван Воинов от побоев позже умер), Ленин ушёл из редакции за считаные минуты до налёта. Зафиксируем две вещи. Первая: когда в государстве нет полиции, репрессия делается армией — и порядок наводит уже не право, а та вооружённая сила, которая оказалась лояльной.

Вторая: именно отсюда растёт та классовая ненависть к юнкерам, которая потом прошьёт всю советскую культуру — от плакатов до кино. Юнкер в советском каноне — не мальчик-курсант, а каратель. И лепить этот образ начали не пропагандисты двадцатых — начали сами юнкера в июле 1917-го, громя редакции и избивая типографских рабочих. Этот мотив ещё выстрелит, причём дважды и почти одновременно — в конце октября в Петрограде и в Москве.

Параллельно с прикладами в дело пошёл компромат. 5 июля бульварная газета «Живое слово» вышла с заголовком «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!». Качество источников оцените сами: авторы — экс-депутат Алексинский, бывший большевик-перебежчик с репутацией профессионального скандалиста, и бывший народоволец Панкратов; главный «свидетель» — прапорщик Ермоленко, перебежчик, выгнанный из контрразведки за проступки и якобы слышавший от немецких офицеров фамилию Ленина. Слив в печать санкционировал лично министр юстиции Переверзев — тот самый, которого толпа искала в Таврическом. И знаете что? Сработало мгновенно: гарнизон от большевиков отшатнулся. Довести следствие до суда до Октября так и не успели. Современная историография, если коротко: немецкие деньги через канал Парвуса—Ганецкого — вероятны, «Ленин — германский агент, выполняющий приказы» — нет. Но для нашей темы важнее другое: обвинение сработало как оружие независимо от своей доказанности. Это тоже примета войны, а не политики.

Итог для проигравших: Ленин и Зиновьев уходят в подполье, в Разлив; Троцкий, Каменев, Луначарский арестованы. Партия — полулегальна, газета — закрыта, вождь — «германский шпион» в бегах. Казалось бы, большевизм кончился. До его прихода к власти оставалось меньше четырёх месяцев — но об этом дальше.

12 июля 1917

А 12 июля правительство поставило точку, которая по-хорошему должна была бы стать эпиграфом ко всей этой части: на фронте восстановили смертную казнь. Траектория революции вышла такая: в марте Петросовет Приказом № 1 отобрал у офицера власть над солдатом — комитеты, отмена титулования, оружие под контролем выборных. В июле та же революционная власть вернула офицеру право солдата расстрелять. Требовал этого генерал Корнилов — ставил условием своего командования; проводил через кабинет Керенский; умеренный ВЦИК с подачи Церетели проглотил: дисциплина, мол, нужна фронту. Финальный штрих этой конструкции — чисто гоголевский: став Верховным главнокомандующим, тот же Корнилов уже 22 июля сам подчинил смертные приговоры утверждению комиссаров, и на практике машина встала — ни одного достоверно задокументированного исполненного приговора до самого Октября найти не удаётся. Как правосудие мера не работала вовсе — только как символ, и прочитывался он однозначно: революция объявила, что готова расстреливать своих.

Теперь соберём июльскую картинку целиком и назовём вещи своими именами. В революционную улицу стреляет импровизированная коалиция: доживающий последние дни кабинет князя Львова и восходящий Керенский (с 8 июля — премьер; следом ВЦИК выдал ему чрезвычайные полномочия), войска округа под командой Половцова — и сам эсеро-меньшевистский ВЦИК, вызвавший полк для собственной защиты. Улица стреляет в ответ. Проигравшая партия — в подполье и в тюрьме, её газета — в Мойке, на фронте — смертная казнь. Счёт — сотни убитых и раненых, все — граждане одной страны, стрелявшие друг в друга по политическим мотивам, организованно, в столице.

Если это не гражданский вооружённый конфликт — то что это? А на календаре, напомню, июль. До «начала Гражданской войны» по школьному учебнику — ещё месяцы.

Выводы

Первая кровь — в июле, а не в октябре. 3–5 июля 1917 года революционная власть и революционная улица стреляли друг в друга из пулемётов в центре столицы. Сотни убитых и раненых — все граждане одной страны. По школьному календарю Гражданская война ещё не началась.

Ни штаба, ни первого выстрела. Приказ полк отдал себе сам и снёс собственный комитет, когда тот возразил. Идею принесли анархисты, массовку привёл Кронштадт, партийная машина подключилась последней, к полуночи, — кризисным управляющим, а не организатором. Кто открыл огонь на Литейном, не установлено до сих пор: виноваты, по вердикту историков, все сразу.

Советы отказались от власти, которую им принесли на штыках, — и вызвали войска против той самой толпы, что требовала эту власть им отдать. Это не описка.

Полиции в стране нет, поэтому репрессию делает армия. Редакцию «Правды» громят юнкера, обвинение в германском шпионаже срабатывает без единого доказательства, а 12 июля на фронт возвращают смертную казнь. Революция объявила, что готова расстреливать своих, — а до Октября три с половиной месяца.

Партию, которую в июле, казалось, добили, через четыре месяца приведут к власти. Почему именно её — дальше.

Есть версия, которую вы слышали тысячу раз. Ночь на 17 июля 1918-го, подвал Ипатьевского дома, залп, добивание штыками. Приказ — из Кремля, от Ленина и Свердлова. Большевики убрали царскую семью, чтобы она не стала знаменем для белых.

Красиво и логично, но есть одна проблема.

Документа нет. Приказа высшего партийного руководства, подписи, телеграммы — того, что в любом другом деле считалось бы доказательством, — не существует. Есть решения на местах, есть одобрение постфактум, есть много слов, сказанных сильно позже. А главной бумаги — нет. Но и организаторы, в то время, не понесли ровным счётом никакого наказания. Даже писали статьи в газеты, пытались спорить друг с другом — кто больше чудовище.

Обычно из этой пустоты вырастают дикие теории: чудом выжившие Анастасии, двойники, тайные вывозы. Мы пойдём другим путём. Не будем гадать, чей палец нажимал на спуск. Зададим вопрос, с которого начинается любое приличное расследование:

Кому мёртвые Романовы были выгоднее живых?

Подозреваемый, которого все назначили

Начнём с тех, кого назначили виноватыми по умолчанию, — с самих большевиков. И тут первая нестыковка.

Если новая власть системно зачищала носителей династических прав, то делала она это на удивление избирательно. Возьмём брата царя, Михаила Александровича — того самого, кому Николай 2 марта 1917-го передал престол. Причём передал криво: отрёкся не только за себя, но и за наследника Алексея — чего законы Империи о престолонаследии в принципе не предусматривали, отрекаться за живого наследника было нельзя (мы разбирали это в предыдущих частях). Михаил же, слегка офигев от такого подгона и отсиживаясь от революционных масс на квартире князя Путятина на Миллионной, 12, поступил ещё интереснее. Он от престола не отказался. Он его подвесил: «приму верховную власть, если на то будет воля Учредительного собрания». То есть юридически династическая линия не оборвалась — она еще висела, покачиваясь, над пропастью. Запомните этот момент, он ещё выстрелит.

Дальше у Михаила всё было по-своему благородно — и оттого особенно страшно. Весной 1917-го несостоявшийся император оказался в диковинном статусе: формально именно ему передали престол, но он сам подвесил корону в воздухе до Учредительного собрания, и, фактически, превратился в частное лицо. Жил в Гатчине с семьёй и надеялся, что политический шторм удастся переждать.

А тем временем "шторм" обретал фееричный размах(с). Михаил понимал, что его положение становится всё опаснее. Заметьте: он не готовил побег. Он добивался официального разрешения на выезд в Великобританию, где у него была родня по линии британской королевской семьи, — через посла Джорджа Бьюкенена в Лондон ушла просьба об убежище. И Лондон ответил отказом. Король Георг V — кузен, между прочим, — к тому моменту уже отозвал приглашение Николаю с семьёй: приём Романовых грозил осложнениями в отношениях с Временным правительством и политическим скандалом внутри самой Британии. Брать на себя ещё и Михаила король не захотел. Отложите этот факт рядом с подвешенной короной: у британской монархии был шанс получить к себе обоих носителей династических прав — и она дважды сказала «нет». К этой странной осторожности мы ещё вернёмся, когда будем считать золото.

Сам Михаил при этом вёл себя ровно так, как и положено человеку с подвешенным над ним дамокловым мечом в виде короны Российской Империи: публично заявлял, что не считает возможным покинуть страну, пока Учредительное собрание не определит будущее государственное устройство России. Но события мчались быстрее его порядочности. После августовского кризиса Временное правительство, а не большевики — на которых потом будут монархисты вешать всех собак, установило за ним надзор и ограничило свободу передвижения, а после Октября возможность уехать легально исчезла окончательно. Дальше — ссылка в Пермь, и там, в ночь на 13 июня 1918-го, за месяц с лишним до Екатеринбурга, внесудебная расправа. Фактически убийство, оформленное как «побег». Вместе с ним застрелили и его секретаря, англичанина Николая Джонсона, — возможно, просто за компанию.

А теперь смотрите на семью. Жену Михаила, Наталью Брасову, ЧК арестовала — но она бежала из тюрьмы и выбралась из страны. Малолетнего сына Георгия ещё в марте 1918-го вывезли за границу по поддельным документам, с помощью датских дипломатов — под видом сына пленного австрийского офицера. Дальше — эмиграция: Георгий разбился в автокатастрофе в 1931-м, Наталья умерла в Париже в 1952-м, в нищете, но своей смертью. Никто не гонялся за ними по Европе с ледорубом — в отличие, скажем, от Троцкого, которого Сталин достал аж в Мексике. Если Романовы были смертельной угрозой режиму, их выпалывали бы как класс, до последнего младенца, годами. А их — нет, не трогали.

Более того. Молодой Советской власти живые Романовы были куда полезнее мёртвых — и вот почему.

Легитимность правительства большевиков в 1918 году висела на ниточке. Октябрьский переворот, разгон Учредительного собрания — с точки зрения любого западного юриста это была власть де-факто, но никак не де-юре. Де-юре и само Временное правительство с Учредительным собранием ровно такое же порождение революции что и Советы. А теперь вспомните подвешенный престол. Николай отрёкся с нарушением законов о престолонаследии, Михаил корону не принял и не отверг — вопрос верховной власти юридически остался открытым. И вот представьте живого Николая, который на публичном процессе ещё раз, под протокол, подтверждает отречение — теперь уже чисто, без «за сына». Представьте живого Михаила, который закрывает династический вопрос окончательно, а не условно. Дальше можно созывать какой угодно представительный орган и оформлять преемственность хоть бантиком. Такие бумаги не сделали бы Советы законными автоматически — но выбили бы почву из-под монархической эмиграции и осложнили бы жизнь всем, кто хотел заявить права на «настоящую Россию».

Живой отрёкшийся царь — это подпись, которую можно предъявить миру. Мёртвый царь — это ничего. Просто труп в подвале.

Так что мотив большевиков разваливается на глазах. Идём дальше по списку.

Февралисты: те, кто всё это начал

Прежде чем идти к белым, честно допросим тех, о ком в этой истории вспоминать не любят, — февральских революционеров и первый состав Временного правительства. Собственно тех, кто и заставил царя отречься: Гучков и Шульгин принимали отречение в псковском вагоне, князь Львов возглавил кабинет, Милюков писал ноты союзникам, Керенский делал карьеру на глазах.

И вот у кого мотив был, между прочим, посерьёзнее большевистского. Вся власть февралистов держалась на двух бумажках: отречении Николая и манифесте Михаила. Обе — сомнительной юридической чистоты, обе подписаны под колоссальным давлением. Живой Николай в любой момент мог заявить: отрекался под принуждением, отречение ничтожно. И у такого заявления нашлись бы благодарные слушатели — от генералов, присягавших лично государю, до европейских дворов. Мёртвый Николай подпись отозвать не может. Чем не мотив?

Но смотрите, что февралисты сделали на самом деле. Они не убили — они изолировали. Арест «в целях охраны», Царское Село, Чрезвычайная следственная комиссия, которая честно перерыла архивы в поисках измены Николая и Александры — и ничего не нашла. Керенский публично красовался: русская революция не мстит, я не буду её Маратом. Первый состав правительства вообще пытался спровадить семью в Англию — та самая просьба Милюкова послу Бьюкенену, на которую Лондон сначала кивнул, а потом Георг V дал заднюю. А в августе семью увезли в Тобольск — подальше от радикализующегося Петрограда. Это поведение людей, которым Романовы нужны живыми, но молчащими: жив — цепочка легитимности цела; сидит под арестом — подпись не отзовёт. Ровно та же логика, что у большевиков, только годом раньше.

Вдобавок у февралистов железное алиби: к лету 1918-го их самих уже смело. Правительство пало в Октябре, министры сидели, бежали или пристраивались к новым хозяевам жизни — отдавать приказы в Пермь и Екатеринбург было физически некому.

Но одну строчку в протокол всё же занесём. Именно Временное правительство заперло Романовых в России: держало под арестом, тянуло с вывозом, пока границы ещё были проницаемы, а Михаилу после августовского кризиса ограничило свободу передвижения. Убили Романовых не февралисты. Но под выстрел их подставили именно они — сначала арестом, потом бездействием. Соучастие по неосторожности, скажем так.

Отвод — но с занесением в дело.

Белые и эмиграция: им нужен был живой символ

Следующий очевидный кандидат — Белое движение и монархическая эмиграция. Но им смерть царя невыгодна настолько, что это даже доказывать скучно. Символ работает, только пока он жив. Претендовать на престол, на зарубежные активы, на признание западных держав можно от имени живого носителя прав — не от имени иконы в киоте.

Мёртвые Романовы ударили по белым сильнее, чем по кому-либо ещё. Отвод.

И вот тут, когда мы вычеркнули всех, у кого мотив лежит на поверхности, приходится сделать неудобный шаг. Спросить не «кому это идейно мешало», а «у кого после выстрелов в кармане стало тяжелее».

Идём за деньгами.

Сколько там было денег

Много. Неприлично много.

К началу Первой мировой золотой запас Российской империи был третьим в мире: в кладовых Госбанка лежало золота на 1,695 млрд рублей — около 1300 тонн, а со звонкой монетой на руках у населения набегало под 1700. Чтобы ощутить масштаб в сегодняшних деньгах: при нынешней цене золота (около $4 100 за унцию) тонна стоит примерно 130 миллионов долларов. То есть один только госбанковский запас — это порядка 170 миллиардов долларов, или 13,5 триллиона рублей по текущему курсу.

А потом началась война, и золото поехало за границу — обеспечением под военные кредиты, оплатой оружия и снарядов у союзников, просто в безопасное место, подальше от немцев, которые заперли Балтику.

Считаем отправки:

• Октябрь 1914 — ~75 млн золотых рублей (≈58 т) в Великобританию, под первый военный кредит.

• 1915–1916 — 375 млн (≈290 т) по маршруту Владивосток → Япония → Канада → Банк Англии.

• Февраль 1917 — ещё 187 млн (≈145 т) тем же путём.

Итого до Февральской революции из страны уехало около 638 млн золотых рублей — примерно 490–500 тонн, больше трети госбанковского запаса. В переводе на сегодняшние деньги — около 65 миллиардов долларов, или свыше 5 триллионов рублей. Для ориентира: весь золотой запас современной России — около 2300 тонн; речь, то есть, о пятой части нынешних резервов страны. Это золото легло в чужие подвалы. Физически. За тысячи километров от любого, кто мог бы за ним приехать.

А теперь — момент, который обычно проскакивают, а он-то и есть завязка всей интриги.

После отречения в марте 1917-го права и обязательства Империи перешли к Временному правительству — союзники признали его моментально. Заметьте: не потому, что передача власти была юридически чистой. Она чистой не была: вся легитимность Временного правительства выводилась из манифеста Михаила — документа человека, который корону так и не принял, — подписанного вслед за отречением, которое само нарушало законы о престолонаследии. Лондон и Париж эта матрёшка из полудокументов не смутила: в международной практике признают того, кто фактически контролирует страну и способен платить по обязательствам. Актив оторвался от персоны царя. Но идея-то осталась: у российского золота за рубежом есть законный хозяин, есть государство-претендент, есть — в перспективе — тот, кто однажды придёт и скажет «верните».

Пока жива династия, над этим золотом висит природный, понятный всему миру истец. Убери династию — и над сотнями тонн чужого золота повисает очень удобная тишина.

Кому выгодно

Теперь по кандидатам, как положено, от слабого к сильному.

Личные деньги семьи. Начнём с них — и сразу честно признаем: это слабейшее звено версии. Легенда о «миллиардах Романовых в Банке Англии» документально не подтверждена: свои английские счета Николай, судя по всему, опустошил сам — деньги вернули в Россию и в войну потратили на госпитали и благотворительность. За границей остались главным образом берлинские вклады у банкирского дома Мендельсонов: на имя каждого из царских детей лежало процентных бумаг номиналом около 250 тысяч рублей, плюс около 1,2 млн рублей проходило через счета Министерства двора. Судьба этих денег показательна. Уцелевшие родственники — и самозванки вроде «чудом спасшейся Анастасии» — судились за них до 1930-х, а когда немецкий суд наконец разрешил выдачу, гиперинфляция уже превратила царские сотни тысяч в стоимость пары чемоданов. Но механику запомните: у мёртвого вкладчика без признанных наследников депозит не исчезает — он просто перестаёт кого-либо беспокоить. Претенденты без государства за спиной и без признанного статуса десятилетиями стучались в двери банков — и получали вежливый отказ. На личных счетах эта механика дала копейки. А теперь примените её к активу посерьёзнее.

Держатели золота за рубежом. Банк Англии и союзники сидели на залоговом металле и на российских государственных счетах — счёт шёл уже не на сотни тысяч, а на сотни тонн. Пока существует международно признанный носитель царских прав — живой монарх или признанное монархическое правительство в изгнании, — над этим золотом висит законный претендент, и однажды придётся объясняться. Нет Романовых — нет и того, кто мог бы официально потребовать активы назад. Залог тихо «повисает» в руках держателя. Не украден — просто некому предъявить.

И вот теперь вспомните обещанное: весну 1917-го и странную осторожность Лондона. Николай просился в Британию — Георг V отозвал приглашение. Михаил просил убежища официально, через посла Бьюкенена, — отказ. Обоим носителям династических прав, своим кузенам, британская корона дважды сказала «нет» — в тот самый момент, когда в её подвалах уже лежали сотни тонн русского залогового золота. Объяснения у отказа есть вполне невинные: страх скандала, нежелание ссориться с Временным правительством, республиканские настроения в собственной стране. Но факт остаётся фактом: живой Романов в Лондоне был бы не только гостем. Он был бы претендентом — с именем, статусом и очень неудобными вопросами. Гораздо спокойнее, когда такой гость не доехал.

Заметьте разницу с большевиками. Тем Романовы были нужны живыми — как подпись. А тем, у кого в подвалах лежало чужое золото, живой законный хозяин этого золота был крайне неудобен.

Улика, которая лежала на виду 70 лет

И вот здесь версия перестаёт быть просто логической игрой и получает — нет, не доказательство, но очень выразительную косвенную улику. Посмотрите, как решался вопрос золота после того, как претендовать на него стало некому.

• 1921 — Англо-советское торговое соглашение: спор решили заморозить. Причём Ленин в тот момент был вполне готов торговаться — признать часть царских долгов в обмен на кредиты и дипломатическое признание. Никакого «принципиального отказа»: чистая коммерция.

• 1922 — Генуэзская конференция: Запад требует признать все долги и компенсировать национализированное, Советы — вернуть активы и оплатить ущерб от интервенции. Односторонних уступок Москва не приняла, тупик — и Рапалльский договор с Германией назло всем.

• 1923 — 1980-е — переговоры регулярно заходят в никуда.

• 15 июля 1986 — Тэтчер и Горбачёв закрывают британскую тему: соглашение об урегулировании взаимных претензий «за период до 1 января 1939 года». Британия прощает царские долги, СССР отказывается от претензий на имперское золото и активы. Британским держателям царских облигаций выплачивают компенсацию в размере около полутора процентов номинала — из старых замороженных русских денег. Полтысячи тонн золота официально остаются там, где лежали.

• 27 мая 1997 — тот же трюк с Францией: соглашение о взаимном отказе от претензий, возникших «до 9 мая 1945 года». Под него попадает и «брестское золото» — 93,5 тонны (в сегодняшних ценах — порядка 12 миллиардов долларов), которые Советская Россия осенью 1918-го отправила Германии по добавочному договору к Брестскому миру, а после Версаля металл переехал во Францию. Пролежало под спором 79 лет — и осталось лежать.

• Япония — до сих пор. Отдельная ветка того же сюжета: в 1919-м Колчак передал японским банкам золота примерно на 54,5 млн золотых рублей — около 42 тонн, сегодня это миллиардов пять с половиной долларов, — залог за оружие, которое так и не поставили. Золото не вернули, вопрос юридически не закрыт по сей день.

Оценили масштаб? Спор о золоте держали в подвешенном состоянии семьдесят лет с Британией, восемьдесят — с Францией, а японская ветка не закрыта и через сто. И всё это время советская дипломатия долбила одну формулу: «царские долги не признаём, а вот государственные активы Империи за рубежом — наши, верните».

Кому выгодно тянуть тяжбу семь десятилетий? Тому, у кого золото физически лежит в подвале. Время работает на держателя. Претенденты стареют и умирают, документы теряются, поколения сменяются — и однажды спор закрывают политическим разменом, в котором актив де-факто остаётся там, где и лежал.

А теперь наложите на эту семидесятилетнюю тяжбу один факт: у неё с самого начала не было живого персонального истца. Носителей династических прав устранили ещё в 1918-м — в том самом году, когда, в запале борьбы за власть, это казалось мелкой проблемой на фоне большого пожара. Устранили — и никто за это не ответил.

Обязательный самоконтроль

А теперь я обязан сделать то, чего в дикой конспирологии не делают никогда. Показать дыры в собственной версии.

Документального подтверждения связи расстрела Романовых с вопросом золота не существует. Ни бумаги, ни телеграммы, ни свидетельства. Совсем.

И это относится не только к моей версии — так же опровергает версию о причастности верховного руководства большевиков. Гибелью царской семьи занимается вполне современный Следственный комитет: дело вели с 1993 года, в 2015-м расследование возобновили — с эксгумациями, экспертизами и проверкой всех версий, вплоть до «ритуального убийства». Следователь Владимир Соловьёв, двадцать лет ведший это дело, говорил прямо: документов о приказе Ленина нет, и по его выводам Ленин к расстрелу непричастен. Возобновлённое следствие приказа из Москвы тоже не предъявило. Сто с лишним лет, два государства, профессиональные следователи с доступом к архивам — и на месте главной бумаги всё та же дыра.

Значит ли это, что приказ отдали держатели золота в Лондоне? Утверждать такое я не возьмусь: между «кому выгодно» и «кто это сделал» лежит пропасть, которую одной логикой не перепрыгнуть. Выгода — не улика в юридическом смысле, мотив был у сотни людей. Но давайте честно перечислим, чего мы не знаем. Мы не знаем, кто мог стоять за решением ТАКОГО уровня, оформленным как самодеятельность низовой организации. Расстрел царской династии — это ведь не реквизиция купеческого особняка: за самоуправство такого масштаба исполнители сами легко могли встать к стенке. Почему уральцы пошли на эту авантюру — и, судя по всему, в твёрдой уверенности, что им за неё ничего не будет? Откуда у «низов» такая уверенность? Да, есть удобный ответ: хаос Гражданской войны, паника перед подходящим к городу чехословацким корпусом. Но заметьте — это объяснение, а не знание.

И вторая связка вопросов. Советская власть образца 1918 года — согласен, не монолит с вертикалью до каждого подвала, а рыхлое сборище региональных советов и малопонятных людей при маузерах, где Уралсовет слушался Москвы ровно настолько, насколько сам хотел. Допустим. Но тогда почему Москва, получив известие о самовольном расстреле — не только царя, но и женщин, подростка, доктора и прислуги, — не стала даже искать виноватых? Ни трибунала, ни показательного разбирательства, ни хотя бы тихой оргвыводной пули — ничего. Центр, который в те же месяцы не стеснялся расстреливать за куда меньшую самодеятельность, здесь просто пожал плечами и одобрил постфактум. Почему? Характерный штрих: с уральской публикой позже разобрался уже Сталин — председатель Уралсовета Белобородов расстрелян в 1938-м, Голощёкин в 1941-м, Сафаров в 1942-м. Зачистили под корень — но за другое: расстрел царя им никто и никогда в вину не ставил. Вопрос «почему самовольщиков не наказали» так и повис — уже на сто с лишним лет.

Скучная версия — почти всегда правильная версия.

Но. Ровно две вещи не дают закрыть дверь до конца. Первая: приказа сверху так и не нашли. Вторая: организаторов так и не наказали. А там, где на месте главного доказательства зияет дыра, а виновных предпочли не искать, — там жанр «что если» имеет полное право войти и осмотреться.

Так кто же

Мы не назвали убийцу. Мы честно не знаем, кто отдал приказ, — и, похоже, уже не узнаем.

Но мы точно знаем вот что. После той ночи в подвале в мире стало на одну династию меньше. А вместе с ней исчезли и единственные люди, у которых было имя, лицо и признанное право прийти в Банк Англии и спросить: где наши полтысячи тонн золота? По сегодняшней цене — вопрос на 65 миллиардов долларов.

А у России стало на одну зловещую тайну больше — из тех, что не раскрывают и за сто лет.

А кому-то очень далеко от Екатеринбурга — на полтысячи тонн золота спокойнее.