Добровольческая армия из слободы вышла после обеда. Двенадцать вёрст до Плоской — первой кубанской станицы — прошли легко. Там и заночевали. Станица маленькая, небогатая, но станичники встретили Добровольческую армию приветливо и даже накормили, а денег, к удивлению интендантов, не взяли. Тулупов, Петровский и другие остановились на ночлег у иногороднего. Хозяин накормил юнкеров, скудно, но накормил. — Стрельба слышалась у Лежанки. Чего стреляли? — Не пропускали нас. — И чего? — Пропустили. — Много побили-то? — Не знаю. Должно быть, много. Хозяин сочувственно покачал головой. Сочувствовал он явно не добровольцам.
— За что же такая напасть на Россию? За что ж так сцепились-то друг с другом? — Как за что? Большевики разогнали Учредительное собрание, захватили власть. — Так за что вы, ребятки, воюете? — Так за Учредительное собрание. Оно даст русским людям свободу и спокойную трудовую жизнь. Хозяин смотрит недоверчиво. — Вы люди молодые, да, видно, учёные. Может оно и так, конечно. — А что не так? Вам-то, уважаемый, что надо? — Чтобы рабочему человеку была свобода, жизнь настоящая, а главное — земля. — Так Учредительное собрание всё это и даст! — Не даст, там одни богатеи будут. — Так вы же выбирать будете! — Знамо дело, что мы. А только там будут те, у кого капиталы имеются. Нашего брата, бедняка, они туда не пустят. — Да как же так может быть? — Может, не может, а выйдет так. Учредительное собрание землю не даст. — Да почему?! А большевики дадут? — Дадут. — Да почему же? — Так не своё — не жалко.
К Добровольческой армии стали присоединяться вооружённые казаки. Идти стало веселей, армия на подъёме. — Эй, корниловцы! — кричит князь Чичуа. — Что приуныли? А ну песню запевай! И запел красивым бархатным голосом на грузинский манер:
Смело, корниловцы, в ногу С нами Корнилов идёт!
— Лонгин, мы же не в Тифлисе. — До Тифлиса тут рукой подать! Там за горами. Ближе, чем до Москвы. А я на М́аскве год учился в Александровском училище. Я м́асквич! — Именно м́асквич? — Именно «м́а», дорогой, именно «м́а». Весело шли. Высший командный состав Добровольческой армии наконец-то весь сел на коней, включая адъютантов и ординарцев. За станицей Весёлой Добровольческой армии предстояло форсировать железную дорогу на участке Тихорецкая – Сосыка. Оба городка заняты большими силами красногвардейцев, а по дороге курсируют два бронепоезда. Штаб Корнилова решил обмануть противника. Ясно, что у красных в каждой станице, в каждом хуторе есть свои глаза и уши. Поэтому решили идти ночью, скрытно, сначала по направлению к станице Павловской, а потом круто свернуть на юг. Добровольческая армия, пройдя двенадцать вёрст от Весёлый, внезапно остановилась на днёвку. Всем стало понятно: опять ночной бросок. Первые выступили в восемь часов, как только чуть стемнело. Разговоры, песни, курение были категорически запрещены. От запрета на курение, курить хотелось особенно сильно, было очень холодно и хотелось спать, а курить нельзя. Арьергард, состоящий из Партизанского полка Африкана Богаевского, тронулся в десять часов, сразу же за обозом. В хуторе Упорный армия свернула на юг.
В станице Павловской красный командир Дмитрий Скрыба изучал карту. Ему донесли, что кадеты двигаются сюда, к нему. — Ну, пущай идут, — стучал он карандашом по карте. Ему тридцать лет, он шахтёр из Александровск-Грушевского, на фронте дослужился до унтер-офицера. И вот в декабре прошлого года он организовал свой, пролетарский, шахтёрский отряд. Отряд воевал под Ростовом, разросся до полка, и вот судьба забросила его на Кубань. Рядовые бойцы в своём командире души не чаяли. Свой был командир, понимал душу солдат. Главное, что он был удачлив и заботлив, разжиться давал на казаках, понимал нужду своих подчинённых, но дисциплину держал строго, у него не забалуешь. — Стало быть, гуторите, сюда идут. Что ж, гостей принято встречать. Хлебом и солью. Сведения о Добровольческой армии к нему стекались отовсюду, и не доверять им он не мог. — Что ж, — сказал он, — вот тут поставим заслон. Тут в балке поставим твой и твой отряд, а в этой — ваши. Окружим и покончим с кадетами раз и навсегда. Подпустить поближе и открыть плотный пулемётный огонь. С боеприпасами красные не бедствовали, могли себе позволить.
Богаевский ехал впереди своего полка, прислушиваясь к звукам, которые должны были раздаваться перед полком. Но впереди стояла мёртвая тишина. — Обоз что-то слишком тихо идёт, — выразил он своё недоумение, ни к кому не обращаясь. — У Эльснера не забалуешь, — сказал ординарец и сладко зевнул. — Даже колёсам скрипеть запретил? Ну-ка давай вперёд, проверь. Ординарец неохотно поскакал вперёд, вскоре вернулся растерянным: — Юнкеров догнал. Обоза нет. Богаевский выругался, приказал полку остановиться и послал ординарца искать обоз. — Очень вовремя, — ворчал Зимин, — холод собачий. На ходу хоть чуть-чуть теплей. — Так в чём дело? — сказал Богаевский. — Собирайтесь в кучу. И те, кто с краю, пусть пробирается в центр. И согреетесь, и время быстрей пройдёт. Только тихо! Ради Бога, тихо! Так и сделали. Крайние лезли в середину, толкались, и действительно стало теплей, жаль только, что смеяться нельзя. Обоз нашёлся в трёх верстах от Упорного. Тут уж пришла очередь ругаться Эльснера: ещё чуть-чуть, и пришли бы к красным. В обозе вообще ругались страшно! Ругались все, сказывалась всеобщая усталость и неопределённость. Ругались почтенные господа и матери семейства, никого и ничего не стесняясь. Мат слетал с грубых мужских губ и с нежных уст барышень. Нежные девичьи губы иногда выдавали такие тирады, что видавшие виды казаки удивлённо оборачивались. Но сейчас поступил строгий запрет на разговоры, и обозники ругались про себя, разворачивая обоз, понимая, что от соблюдения ими тишины зависит их жизнь.
Полк Скрыбы так ничего и не дождался, зря только промёрз всю ночь. Бойцы были очень недовольны.
Пропустив обоз мимо себя, Партизанский полк двинулся дальше. А Корниловский полк в это время уже входил на станцию Новолеушковскую. Сапёрная рота Немечека подорвала рельсы с юга и севера от станции. Добровольческая армия спешно пересекала железную дорогу. С юга подошёл бронепоезд красных и стал расстреливать колонну. Расстояние было слишком большим и снаряды не долетали до цели и лишь вызывали злорадную улыбку у походников. Подошла батарея подполковника Миончинского, развернулась, открыла огонь по неприятельскому бронепоезду. За батареей на рысях железнодорожное полотно пересекал обоз. Бронепоезд не выдержал обстрела добровольческой батареи, обиженно прогудев и выпустив в ночное небо пару снарядов, скрылся за поворотом. Последним железную дорогу пересёк Партизанский полк Богаевского. На этот раз всё обошлось без жертв. — Прошли вёрст шестьдесят, а усталости не чувствуется. — Когда опасность кругом — не почувствуешь. Погоди немного, придём вот в станицу …
В десяти верстах от станции расположена станица Старолеушковская. Там решили устроить днёвку. Усталость навалилась разом – спали день и ещё ночь крепким беспробудным сном. Впрочем, молодёжь восстанавливается быстро. Князь Чичуа поднялся с соломы, что была постелена на полу хаты. Шлёпая босыми ногами, набросив на плечи шинель, вошёл в другую половину хаты. У окна на лавке возле печи сидели сёстры Варя и Таня, сёстры милосердия по должности и подруги по жизни.
— С добрым утром, барышни, — сказал Лонгин Чичуа, под чёрными усами сверкнули белоснежные зубы. — Завтракать будем? — Вечер на дворе, — смеётся Варя, глядя на босоногого князя. — Может быть, Варенька, ещё и число скажешь? — У нас 28 февраля, последний день зимы 1918 года. — У нас? — уточнил Чичуа. — А не у нас? — В Европе и у большевиков — 13 марта. — Ага. Завтрак мы пропустили, и обед — тоже. Тогда — ужинать. Мать, — князь повернулся к старухе, хозяйке хаты, — сообрази чего-нибудь. — Ой, хлопец, ей-Богу, ничого нема, — прошамкала она беззубым ртом, — самим исти ничого. Просыпаются офицеры второй роты Корниловского полка, зевают. Посыпались беззлобные шутки.
— Лонгин, а ты кашу из топора сварить сможешь? — Откуда? Он же не солдат, а штабс-капитан. — Мы тут все солдаты. — В Тифлисской губернии о такой сказке и не слышали, — подначивает сестра милосердия. — Зачем так говоришь, Танечка? — с притворной обидой в голосе, подняв правую руку, говорит князь. — В Тифлисской губернии всё слышали! Всё могут! — И кашу из топора? — улыбается Варя. — Нет, Варенька, из топора не можем, но очень близко. С этими словами князь достал золотые карманные часы на цепочке, отстегнул их, подержал в руке, открыл крышку, посмотрел на циферблат, закрыл и, вздохнув, сказал:
— Вот из этого можем. Настоящий «Брегет». Чичуа вложил часы в морщинистую руку хозяйки и проникновенно глядя своими карими очами в глаза хозяйки сказал: — Поищи, мать, еды какой-никакой. Что-то поесть, да? Не может, чтобы ничего нет. — Я у сусидив поспрошаю, — с готовностью сказала хозяйка, пряча часы в складках тёмно-синей в горох юбки. — Спроси, мать, спроси. После ужина у хозяйки в хате нашёлся граммофон. Поставили пластинку, граммофон захрипел «Дунайские волны». Офицеры все босые — чтобы ноги отдыхали — наперебой приглашали Таню и Варю на вальс.
— Варенька, вы так похожи на мою Мэри! — А где она? — В Тифлисе. — Вы её любите, князь? — Больше жизни! Мы с ней с детства обручены. Вот война кончится — поженимся. — Я ей завидую, Лонгин. Ей такой прекрасный князь достался. — Зачем, Варенька? Не надо завидовать. И у вас будет свой князь.
Первый весенний день. В синем небе яркое солнце. После полудня Добровольческая армия приблизилась к станице Березанской и версты за две была обстреляна из окопов, расположенных на широком плоском холме. Армия остановилась. Развернули артиллерию, вперёд пошли Корниловский и Офицерский полки. В долине виднеются хаты станицы. Корниловский полк уклонился влево, идёт по вспаханному полю густыми цепями, по зелёным росткам. Над головами засвистели пули, полк залёг. В рядах красных виднеются черкески кубанских казаков. Справа началась беспорядочная стрельба. Это Офицерский полк начал атаку. За ним и Корниловский полк поднялся в атаку и пошёл, оставляя за собой тела убитых и раненых, и склонившихся над ними сестёр милосердия. Красные не выдержали, бегут.
Князь Чичуа лежит на спине, среди зелёных всходов, левая рука откинута в сторону, в правой руке винтовка, чёрные усы на бледном лице. Над ним склонилась Дина Дюбуа, сестра милосердия. Она сразу определила, что князь мёртв, но крови не было. Потом определила: пуля вошла под правую подмышку и пробила сердце. Князь, по-видимому, поднимался в атаку, поднял руку с винтовкой, тут его пуля и настигла. Вокруг стрельба, лавой в станицу врывается конница. А князь лежит безучастный ко всему. Вчера только танцевал вальс с барышнями, и вот всё! — жизнь кончилась. Дюбуа всхлипнула. Рядом застонал раненный. Подошла. Прапорщик Корниловского полка Борис Брискорн, ранение в живот. — Дина, Дина. — Сейчас перевяжу тебя, Боренька, потерпи. Ранение в живот в условиях кочующей армии смертельное, прапорщик умрёт, скорее всего, от перитонита дня через два-три. Дина вздохнула. Гражданская война! Там лежит Чичуа, здесь умирает Брискорн, между ними мечется Дюбуа, а удирают от Корниловского ударного полка какие-нибудь Кузнецов с Коваленко. Это всё один великий народ — русские! И примирение невозможно: классовая вражда. А там за горами в уютном домике в Тифлисе кольнуло сердце семнадцатилетней княжне Марии Иосалиани. «Господи, — подумала она, — только не Лонгин. Пресвятая Дева, помоги! Господи, спаси и помилуй». Но беспокойство о женихе не покидало её и погнало, в конце концов, в Ростов. Это было в августе, где от Тани и Вари она узнала, что жених её, князь Лонгин Чичуа, погиб в первый день весны.
8000 интервентов по вашему хотели захватить территории РИ? бред.
Балтика. Сначала в конце 1918 года прибыла эскадра контр-адмирала Александера-Синклера — около 23 кораблей (5 лёгких крейсеров, 9 эсминцев, 7 тральщиков, 2 минных заградителя). Позже, в марте 1919 года, в регион вошла новая крупная группировка — уже порядка 96 кораблей: 12 лёгких крейсеров, 20 эсминцев, 12 подводных лодок, авианосец HMS Vindictive, дополнительные минзаги, тральщики, торпедные катера и около 30 вспомогательных судов. В октябре 1919 года к ним присоединился монитор HMS Erebus. В ходе боёв британцы понесли потери: потеряли лёгкий крейсер «Cassandra», два эсминца («Виттория» и «Верулам»), подводную лодку L55, два тральщика и три торпедных катера.
Север России
В августе 1918 года: 8 тысяч английских, 6 тысяч американских, 700 французских, 1300 итальянских солдат, а также экипажи 17 боевых кораблей. + финские егеря. + туземные войска под командованием белых генералов Юденича и Миллера.
На Юге России
В середине февраля 1919 года: две французские и 1,5 греческие дивизии, а также английские, румынские, сербские и польские части (всего до 60 тысяч человек).
Французский флот на черном море. В ноябре 1918 — марте 1920 года : 2 линейных корабля, 1 линейный крейсер, 8 эсминцев, а также вспомогательные суда — 1 госпитальное судно и 1 транспорт.
На Дальнем Востоке по американским данным на 15 сентября 1919 года: более 60 тысяч японских, 9 тысяч американских, 1500 британских, 1500 итальянских, 1100 французских и 60 тысяч чехословацких солдат и офицеров. + туземные войска под командованием белого генерала Семёнова.
В Баку
5 тысяч сухопутных войск. + туземные войска азербайджанские националисты.
На Каспийском море
В 1920 году в операциях участвовали около 11 боевых кораблей и 12 береговых катеров-истребителей.
+ гарнизон Красноводска.
+ туземные войска под командованием белого генерала Фунтикова.
И это далеко не полный состав.
Непосредственно боевые столкновения с Красной Армией.
Героическая оборона Архангельска.
Красный Украинский фронт. Разгром интервентов в Шенкурской операции. Бои по Северной Двине. Оборона Нарвы и Карельского перешейка и линии Нарва — Псков.
Красный Украинский фронт разбил французский десант в Причерноморье и выбивал французские войска из Феодосии, Николаева, Херсона.
Бои с английским флотом на Каспийском море. Бои у острова Чечень. Бой в Тюб-Караганском заливе. Бои с английским флотом на Балтике: два боя в Копорском заливе, атака на Кронштадт.
Бои красных отрядов против интервентов в Сибири и на Дальнем Востоке.
Те подразделения, которые не участвовали в боевых действиях, осуществляли военно-полицейские функции в тылу, обеспечивали логистику, перерезали логистику Красной армии и прикрывали тыл белых.
23 декабря 1917 были заключены англо-французские соглашения, делившие бывшую территорию РИ на сферы влияния.
В 1919 году на Парижской мирной конференции вновь был поднят вопрос о разделе бывшей территории РИ. В итоге захватчики переругались и не пришли к единому чёткому плану раздела.
По сути, гражданская война началась с захвата интервентами Владивостока, Мурманска, Архангельска и с захватом Транссиба от Волги до Байкала. На штыках интервентов были установлены первые устойчивые белогвардейские диктатуры. Белые армии от и до снабжались интервентами оружием и военной техникой.
Интервенты взяли под свой контроль все порты и крупнейшие железнодорожные магистрали. За время присутствия интервентов при содействии их белогвардейских пособников было вывезено продовольствия, леса, нефти, металлов, ценных шкур и другого добра на десятки миллионов золотых рублей.
Продразверстка традиционно ассоциируется с первыми годами cоветской власти и чрезвычайными условиями Гражданской войны, однако в России она появилась еще при императорском правительстве задолго до большевиков.
«Кризис пшеничный и мучной»
С началом Первой мировой войны в России подорожали предметы первой необходимости, цены на которые к 1916 г. выросли в два-три раза. Запрет губернаторов на вывоз продовольствия из губерний, введение твердых цен, распространение карточек и закупок местными органами не улучшили ситуацию. Города жестоко страдали от продовольственного дефицита и дороговизны. Суть кризиса была отчетливо представлена в докладной записке Воронежского биржевого комитета совещанию при Московской бирже в сентябре 1916 г. Она констатировала, что в деревню проникли рыночные отношения. Крестьянство оказалось способно продавать менее важные предметы производства за большую цену и одновременно придерживать хлеб на черный день из-за неопределенности исхода войны и увеличивающихся мобилизаций. Страдало при этом городское население.
«Мы считаем необходимым обратить особое внимание на то, что кризис пшеничный и мучной наступили бы значительно раньше, если бы в распоряжении торговли и промышленности не оказалось некоторого неприкосновенного запаса пшеницы в виде очередного груза, лежавшего на железнодорожных станциях, в ожидании погрузки с 1915 г. и даже с 1914 г., — писали биржевики, — и если бы министерство земледелия не отпустило в 1916 г. мельницам пшеницы из своего запаса… и предназначавшегося своевременно вовсе не для продовольствия населения, а для других целей».
Записка твердо выражала уверенность, что решение кризиса, угрожавшего всей стране, может быть найдено только в полном изменении хозяйственной политики страны и мобилизации народного хозяйства[1]. Подобные планы неоднократно высказывались самыми разными общественными и государственными организациями. Положение требовало радикальной экономической централизации и привлечение к работе всех общественных организаций.
Введение продразверстки
Однако в конце 1916 г. власти, не решившись на изменения, ограничились планом массовой реквизиции зерна. Вольная покупка хлеба заменялась продразверсткой между производителями. Величина наряда устанавливалась председателем особого совещания в соответствии с урожаем и размерами запасов, а также нормами потреблений губернии. Ответственность за сбор хлеба была возложена на губернские и уездные земские управы. Путем местных обследований было необходимо выяснить нужное количество хлеба, вычесть его из общего на уезд наряда и остаток разверстать между волостями, которые должны были довести величину наряда до каждого сельского общества. Распределение нарядов по уездам управы должны были провести к 14 декабря, к 20 декабря разработать наряды для волостей, те, к 24 декабря, для сельских обществ и, наконец, к 31 декабря о своем наряде должен был знать каждый домохозяин. Изъятие возлагалось на земские органы совместно с уполномоченными по заготовке продовольствия.
Получив циркуляр, Воронежская губернская управа созвала 6–7 декабря 1916 г. совещание председателей земских управ, на котором была выработана схема разверстки и высчитаны наряды по уездам. Управе было поручено выработать схемы и волостных разверсток. Одновременно был поднят вопрос о невыполнимости наряда. По телеграмме Министерства земледелия, на губернию накладывалась разверстка в 46.951 тыс. пудов: ржи 36.47 тыс., пшеницы 3.882 тыс., проса 2.43, овса 4.169 тыс. При этом министр предупредил, что не исключена дополнительная разверстка в связи с увеличением армии, поэтому
«представляю Вам ныне же увеличить назначенное пунктом 1м в разверстку количество хлебов, причем в случае увеличения не менее чем на 10%, обязываюсь отнюдь не включать Вашу губернию в возможную дополнительную разверстку»[2].
Это означало, что план повышается до 51 млн. пудов.
Проведенные земствами расчеты показали, что полное выполнение разверстки сопряжено с изъятием почти всего хлеба у крестьян: в губернии тогда оставалось всего 1,79 млн. пудов ржи, а пшенице грозил дефицит в 5 млн. Этого количества вряд ли могло хватить на потребление и новый засев хлеба, не говоря уже про прокорм скота, которого в губернии, по приблизительному подсчету, насчитывалось более 1,3 млн голов[3]. Земства отметили:
«В рекордные годы губерния давала в течение всего года 30 миллионов, а теперь предполагается взять 50 миллионов в течение 8 месяцев, притом в год с урожаем ниже среднего и при условии, что население, не уверенное в посеве и уборке будущего урожая, не может не стремиться делать запасы».
Учитывая, что на железной дороге не хватало 20% вагонов, а эта проблема никак не решалась, совещание сочло: «Все эти соображения приводят к заключению, что взыскание указанного выше количества хлеба на деле неисполнимо»[4]. Земство отметило, что министерство высчитало разверстку, явно не основываясь на представленных ему статистических данных. Конечно, это было не случайным невезением губернии — подобный грубый расчет, не учитывавший реального положения дел, касался всей страны. Как было выяснено из обследования Союза городов в январе 1917 г.: «разверстка хлеба произведена была по губерниям неизвестно из какого расчета, иногда ни с чем несообразно, возлагая на некоторые губернии совершенно непосильное для них бремя»[5]. Одно только это свидетельствовало о том, что выполнить план не удастся. На декабрьском совещании в Харькове глава губернской управы В.Н. Томановский попытался доказать это министру земледелия А.А. Риттиху, на что тот ответил:
«Да, все это может быть так, но такое количество хлеба нужно для армии и для заводов, работающих на оборону, так как эта разверстка охватывает исключительно эти две потребности… это дать нужно и дать это мы обязаны»[6].
Также совещанием было сообщено министерству, что «в распоряжении управ не имеется ни материальных средств, ни средств воздействия на нежелающих подчиняться условиям разверстки», поэтому совещание исходатайствовало дать им право на открытие ссыпных пунктов и реквизицию помещений для них. Кроме того, для сохранения фуража для армии, совещание попросило отменить губернские наряды на жмых. Данные соображения были высланы власти, но не произвели никакого эффекта. В итоге воронежцами разверстка была распределена и даже с рекомендованной прибавкой в 10%[7].
Разверстка будет выполнена!
Воронежское губернское земское собрание из-за занятности председателей уездных управ, которые занимались сбором хлеба в деревнях, было перенесено с 15 января 1917 года на 5 февраля, а потом на 26 февраля. Но и этого числа кворум не состоялся — вместо 30 чел. собралось 18. 10 человек прислали телеграмму, что не могут прибыть на съезд. Председатель земского собрания А.И. Алехин был вынужден просить явившихся не уезжать из Воронежа, надеясь, что кворум соберется[8]. Лишь на заседании 1 марта решено было «немедленно» приступить к сбору. Это собрание тоже повело себя двойственно. После обмена мнениями по предложению представителя Валуйского уезда С.А. Блинова собрание выработало резолюцию для сообщения правительству, в котором фактически признавало его требования невыполнимыми:
«Размер данного на Воронежскую губернию наряда без сомнения является чрезмерно преувеличенным и фактически невыполнимым… так как выполнение его в полном объеме должно было бы повести к изъятию от населения всего хлеба без остатка».
Собрание опять указало на недостаток топлива для помола хлеба, хлебных мешков, развала железной дороги. Однако ссылки на все эти препятствия заканчивались тем, что собрание, подчинившись высшей власти, пообещало, что «общими дружными усилиями населения и его представителей — в лице земских деятелей» разверстка будет выполнена[9]. Так, вопреки фактам, были поддержаны те «чрезвычайно решительные, оптимистические заявления официальной и официозной прессы», которые сопровождали, по свидетельствам современников, кампанию[10].
Впрочем, трудно сказать, насколько были реальны заверения земств об изъятии «всего хлеба без остатка» в случае полного выполнения разверстки. Ни для кого не составляло секрета, что хлеб в губернии был. Но конкретное его количество было неизвестно — в результате земства были вынуждены выводить цифры из имеющихся на руках данных сельскохозяйственной переписи, норм потребления и засева, урожайности хозяйств и т.д. При этом хлеб предыдущих урожаев не учитывался, так как, по мнению управ, он уже ушел на потребление. Хотя это мнение кажется спорным, учитывая, что многие современники упоминают хлебные запасы крестьян и заметно выросший уровень их благосостояния в войну, другие факты подтверждают, что недостаток хлеба в деревне явно существовал. Городские лавки Воронежа регулярно осаждали малоимущие крестьяне из пригородов и даже других волостей[11]. В Коротоякском уезде, по донесениям, крестьяне говорили: «Нам самим еле достанет хлеба, а вот паны помещики имеют много хлеба и много скота, но скот у них мало реквизировали, а потому следует больше реквизировать и хлеб, и скот»[12]. Даже наиболее благополучный Валуйский уезд обеспечивал себя во многом за счет подвоза хлеба из Харьковской и Курской губерний. Когда поставки оттуда были запрещены, положение уезда заметно ухудшилось[13]. Очевидно, дело в социальной стратификации села, при которой бедняки села страдали не меньше бедняков города. В любом случае, выполнение правительственного плана разверстки было невозможно: отсутствовал организованный аппарат для сбора и учета хлеба, разверстка была произвольной, не хватало материальной базы для сбора и хранения зерна, не был решен железнодорожный кризис. Тем более продразверстка, направленная на снабжение армии и заводов, никак не решала проблему снабжения городов, которая при уменьшении запасов хлеба в губернии должна была только обостриться.
Согласно плану, за январь 1917 г. губерния должна была сдать 13,45 млн пудов зерна: из них 10 млн пудов ржи, 1,25 — пшеницы, 1,4 — овса, 0,8 — проса; столько же полагалось заготовить и в феврале. Для сбора зерна губернским земством было организовано 120 ссыпочных пунктов, по 10 на уезд, располагавшихся в 50–60 верстах друг от друга, причем большинство из них же должно было открыться в феврале[14]. Уже при разверстке начались затруднения: Задонский уезд принял на себя лишь часть наряда (вместо 2,5 млн пудов ржи — 0.7 млн, а вместо 422 тыс. пудов проса — 188), а из определенных на Бирюченский уезд 1,76 млн пудов хлеба к февралю было разверстано только 0,5 млн[15]. Разверстка наряда волостями была выпущена из-под контроля управ из-за отсутствия с деревнями надежной связи, поэтому там дело сильно затянулось.
«Целый ряд волостей совершенно отказывается от…разверстки»
Уже в период заготовок земцы скептически оценивали их результат:
«По крайней мере, в этом убеждают поступившие уже из некоторых уездов сообщения, во-первых, что целый ряд волостей совершенно отказывается от какой бы то ни было разверстки, и, во-вторых, что и в тех волостях, где разверстка была произведена волостными сходами полностью — в дальнейшем, при поселенной и похозяйственной разверстке, обнаруживается невозможность ее выполнения»[16].
Продажа шла неважно. Даже в Валуйском уезде, на который была наложена наименьшая разверстка, а население было в самом лучшем положении, дело шло плохо — многие крестьяне уверяли, что не имеют столько хлеба[17]. Там же, где хлеб был, законы диктовала спекуляция. В одной деревне крестьяне согласились продать пшеницу по цене в 1,9 руб. за пуд, но вскоре негласно отказались от этого:
«Случилось затем так, что откликнувшиеся на предложение властей не успели еще получить деньги за поставленный хлеб, как услыхали, что твердая цена на пшеницу поднялась с 1 рубля 40 коп. до 2 руб. 50 коп. Таким образом, более патриотично настроенные крестьяне получат за хлеб меньше, чем те, которые попридержали его у себя. Теперь среди крестьян царит такое убеждение, что чем больше задерживать у себя хлеб, тем больше правительство будет увеличивать твердые цены, а земским начальникам не нужно верить, так как они только обманывают народ»[18].
Заготовительная кампания не была подкреплена и реальными средствами выполнения. Правительство пыталось преодолеть это с помощью угроз. 24 февраля Риттих прислал в Воронеж телеграмму, в которой приказывалось в первую очередь приступить к реквизиции хлеба в селениях, наиболее упорно не желающих выполнять разверстку. При этом надлежало оставлять в хозяйстве по одному пуду зерна на душу до сбора нового урожая, но не позднее первого сентября, а также на весеннее обсеменение полей по нормам, установленным земской управой и на прокормление скота — по нормам, устанавливаемым уполномоченным (даже в этом проявилась рассогласованность действий). Губернатор М.Д. Ершов, выполняя требования власти, в тот же день разослал телеграммы в уездные земские управы, в которых потребовал немедленно приступить к поставкам хлеба. Если в трехдневный срок подвоз не начнется, властям предписывалось приступить к реквизициям «с понижением твердой цены на 15 процентов и, в случае недоставки владельцами хлеба до приемного пункта, с вычетом сверх того стоимости перевозки»[19]. Никаких конкретных директив по воплощению в жизнь этих указаний правительство не предоставило. Между тем такие действия требовали обеспечения их разветвленной сетью исполнительного аппарата, который у земств отсутствовал. Неудивительно, что они со своей стороны и не пытались усердствовать в выполнении заведомо безнадежного предприятия. Распоряжение Ершова от 6 декабря оказывать полиции «всемерное содействие» сбору хлеба не сильно помогло[20]. В.Н. Томановский, обычно весьма строго относившийся к государственным интересам, на заседании 1 марта взял умеренный тон:
«С моей точки зрения, нам нужно собирать хлеб, насколько это возможно, не прибегая ни к каким крутым мерам, это будет некоторый плюс к тому количеству запасов, которое у нас имеется. Возможно, что движение железной дороги улучшится, появится большее количество вагонов… принимать крутые меры в том смысле, что „давайте, везите, во что бы то ни стало“, казалось бы нецелесообразным»[21].
«Разверстка, предпринятая министерством земледелия, определенно не удалась»
М.В. Родзянко перед самой революцией написал императору:
«Разверстка, предпринятая министерством земледелия, определенно не удалась. Вот цифры, характеризующие ход последней. Предполагалось разверстать 772 млн пудов. Из них по 23 января было теоретически разверстано: 1) губернскими земствами 643 млн пуд., т. е. на 129 млн пудов менее предположенного, 2) уездными земствами 228 млн пуд. и, наконец, 3) волостями только 4 млн пуд. Эти цифры свидетельствуют о полном крахе разверстки…»[22].
К концу февраля 1917 г. губерния не только не выполнила план, но и недодала 20 млн пудов зерна[23]. Собранный хлеб, как было очевидно с самого начала, нельзя было вывезти. В итоге на железной дороге скопилось 5,5 млн пудов хлеба, который порайонный комитет обязывался вывезти не ранее как через два с половиной месяца. Ни вагонов для разгрузки, ни топлива для локомотивов на учете не было. Нельзя было даже перевезти муку на сушильни или зерно на размол, так как внутренними рейсами комитет не занимался. Да и топлива для мельниц тоже не было, из-за чего многие из них простаивали или готовились прекратить работу[24]. Последняя попытка самодержавия решить продовольственную проблему провалилась из-за неумения и нежелания решить комплекс реальных экономических проблем в стране и отсутствия необходимой в военных условиях государственной централизации управления экономики.
Эту проблему унаследовало и Временное правительство, которое пошло по старому пути. Уже после революции на заседании Воронежского продкомитета 12 мая министр земледелия А.И. Шингарев заявил, что губерния недодала 17 из 30 млн пудов зерна: «Необходимо решить: насколько право центральное управление… и насколько будет успешно выполнение наряда, а также может ли быть значительное превышение наряда?». На сей раз члены управы, явно впав в оптимизм первых революционных месяцев, уверили министра, что «настроение населения уже определилось в смысле подвоза хлеба» и «при деятельном участии» продорганов поручение будет выполнено[25]. В июле 1917 г. наряды были выполнены на 47%, августе — на 17%[26]. Нет никаких оснований подозревать местных деятелей, лояльных революции, в недостатке рвения. Но будущее показало, что и на этот раз обещание земцев не было выполнено. Объективно сложившаяся ситуация в стране — выход экономики из-под контроля государства и невозможность регулировать процессы в деревне — поставили крест на благонамеренных стараниях местных органов.
Гражданская война была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, его следовало осмыслить Газета «Суть времени» №16 / 20 февраля 2013
И. Э. Якир, С. М. Буденный, М. Н. Тухачевский. Фото 1935 г.
Период после Первой мировой войны в западной военной мысли характеризовался появлением целого ряда новых стратегических концепций. Этому было несколько причин.
Прежде всего, появилось новое поколение вооружений, которое полностью изменило техническую базу войны (отсылаю читателя к статье «Para Bellum» в №1 нашей газеты). Научно-технические усовершенствования, обновление старой и внедрение новой военной техники привели к небывалому усилению боевых возможностей всех родов войск. За годы войны почти заново создается авиационная промышленность и совсем заново — танковая. Неузнаваемо меняется промышленность, производящая подводные лодки. Колоссальные успехи делает производство артиллерийской техники (к примеру, сверхдальние орудия стреляли уже на несколько десятков километров). В Первую мировую появились и широко применялись самолеты, танки, подводные лодки, зенитные и противотанковые пушки, минометы, газобаллоны, газовые и дымовые снаряды, различные зажигательные средства, оптические и измерительные приборы, средства связи (телеграф, телефон, радио).
В связи с этим от военной теории потребовалось изменение стратегических подходов. В частности, стратегия обязательности генерального сражения, когда-то общепринятая и бесспорная, уже не отвечала новым требованиям войны. Теперь следовало учитывать возможность длительного сопротивления противника, в том числе, первому наносимому удару.
Кроме того, очень скоро стало понятно, что итоги Первой мировой не удовлетворяют ни одну из ведущих мировых держав. От военных теоретиков потребовалась разработка военных концепций новой мировой войны. При этом стремление империалистических держав к мировому господству толкало их политиков к созданию многомиллионных армий, однако военные теоретики предостерегали от этого.
Они утверждали, что широкое участие народных масс в войне таит в себе огромные опасности, в частности, с точки зрения морального состояния армии. Война дала примеры революционных выступлений армий против собственных империалистических правительств, показала ненадежность массовых пролетарских армий для достижения целей буржуазии.
Невозможность управлять такими массами людей без идеологической мотивации, невозможность заставить их подчиняться приказу и отдавать свою жизнь ради непонятных им целей, опасность выхода из подчинения «человека с ружьем» — вот основания для появления концепций о необходимости небольших профессиональных армий с исключительно высокой насыщенностью техникой — «рыцарей в бронированных латах». Об этом писал модный в те годы в Европе военный исследователь англичанин Лиддель Гарт.
Другие теоретики решали эту проблему иначе. Большой популярностью пользовалась военная теория итальянца Дж.Дуэ о завоевании победы путем «воздушной войны». Ставку на «танковую войну» делали англичанин Дж.Фуллер и немец Х. Гудериан. Официальными считались концепции «тотальной и молниеносной войны» (Э. Людендорф, Германия), «морской силы» (А. Мэхэн и его последователи в Великобритании и США), «позиционной войны» (французский Генштаб).
Таким образом, западным военным теоретикам приходилось в своих концепциях учитывать такой фактор, как мощное революционизирующее влияние на пролетариат всего мира Великого Октября и Советского Союза — государства с совершенно новым общественным строем, которого не было прежде в мировой истории.
При этом Советский Союз был сильным и энергичным государством, готовым активно защищать свои завоевания. Достичь победы над его армией и народом было непросто, особенно учитывая начавшееся перевооружение Красной Армии.
Какой же была, с учетом сложившейся военно-политической обстановки в мире, военная доктрина молодой Советской республики? Могла ли отечественная военная мысль что-то противопоставить западным военным концепциям?
У советских военных теоретиков не было сомнений в большой вероятности новой агрессии против Советской республики со стороны империалистических государств. В. И. Ленин всегда требовал помнить «о постоянно грозящей нам опасности, которая не прекратится, пока существует мировой империализм». Партия большевиков также считала, что самым опасным является недооценка возможных противников. Уже в декабре 1921 г. в резолюции IX Всероссийского съезда Советов было записано: «Новые враги могут оказаться лучше организованными, обученными и вооруженными, чем те, над коими Красная Армия одержала столько славных побед».
Для большинства отечественных военных мыслителей было бесспорно, что со стороны империалистических государств СССР угрожает опасность, и что война с ними будет борьбой за спасение социалистического Отечества. Но кто же именно будет вероятным противником, как сложится соотношение сил в будущей войне, какое место в ней займут различные виды и рода вооруженных сил, какова будет роль человека и техники — вот вопросы, на которые должна была ответить будущая военная доктрина Красной Армии.
Военно-стратегические представления о характере будущей войны у советских военных теоретиков в 20–30-е годы формировались, исходя из опыта двух войн: Первой мировой и Гражданской войны 1918–1922 годов. В итоге сложились два направления: к одному относились военные теоретики и практики, отдававшие предпочтение опыту мировой войны (условно, «технократы»), а к другому — те, кто считал наиболее ценным для понимания будущих войн опыт Гражданской войны (условно, сторонники «стратегической конницы»). Между этими двумя группами сложились отношения антагонизма, которые продолжались вплоть до начального периода Великой Отечественной войны.
Однако было бы упрощением сводить противостояние внутри военной элиты Советского государства лишь к конфликту «техника или конница», как это принято считать с хрущевской подачи. Линия размежевания внутри советской военной элиты проходила и в связи с их ориентацией на высших партийных руководителей СССР — И. Сталина и Л. Троцкого.
Смерть В. И. Ленина в 1924 году положила начало внутриэлитному конфликту не только среди высших советских партийных деятелей, но и среди военных. Причем позиции одних (сторонников Л. Троцкого) были заведомо сильнее, чем позиции других.
Троцкий и его сторонники (в числе главных — М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир и др.), а также часть бывших офицеров и генералов царской армии, перешедших на службу в части и штабы Красной Армии, абсолютизировали опыт Первой мировой войны и полностью отрицали достижения и опыт, накопленный в годы Гражданской войны. Они утверждали, что в эту войну военная наука и искусство деградировали, и поэтому опыт Гражданской войны не может найти себе применения.
Противоположные позиции занимали молодые командиры, ставшие военачальниками в годы Гражданской войны — Ворошилов, Буденный, Щаденко, Кулик и другие. Они, в свою очередь, абсолютизировали ее опыт, недооценивали роль техники и военной науки, считали, что главным и решающим условием победы является боевой дух и революционное сознание. Сторонники этой позиции во внутриэлитной борьбе ориентировались на И. Сталина.
Отметим, что вновь перед нами выступает проблема противостояния «духа» и «материи», но уже в совершенно новой ситуации военно-политического строительства армии фактически с нуля.
Еще одной точкой конфликта между двумя группами военных была идеология. Сторонники Троцкого в полном согласии с идеей «перманентной революции» считали, что долгом Красной Армии является внесение в Европу «революции на своих штыках». Эта идея занимала центральное место в рассуждениях и военной практике М. Тухачевского, который в сборнике статей «Война классов» в 1921 году, в частности, писал: «Совершенно невозможно вообразить, чтобы мир, потрясенный до своих основ мировой войной, мог бы вдруг спокойно поделиться на две части — социалистическую и капиталистическую, которые могли бы вдобавок жить в мире и согласии. Совершенно ясно, что такого времени не настанет и социалистическая война будет непрерывна до победы той или иной стороны». И дальше: «...Государство, находящееся под властью рабочего класса, ставит себе политическую цель в войне не сообразно со своими вооруженными силами, а, наоборот, должно создать себе достаточные силы для завоевания буржуазных государств всего мира».
Полноты ради надо отметить, что таких же радикальных взглядов на характер доминирующих отношений в мире придерживались не только советские военные, опьяненные победами революции и Гражданской войны. Так же, «через прорезь прицела», смотрели на взаимоотношения с Советским государством и противники СССР.
«Конники», как полупрезрительно называли сторонники Троцкого командиров Гражданской войны, скептически смотрели на идею интернационализации революции и главной задачей государства считали защиту и сохранение завоеваний Октября на собственной территории.
Как мы видим, вновь возник все тот же конфликт «огнепоклонников» и «штыколюбов», как во времена Драгомирова, только теперь «штыколюбов» сподручнее было бы называть «конелюбами» или «тачанколюбами».
Конфликт, существовавший еще в царской армии, воспроизвелся в армии Советской России, одновременно существенно усложнившись. Ведь в чем состояла, если можно так выразиться, концептуальная и одновременно психологическая суть подхода, исповедуемого Троцким и его командой?
Суть этого подхода состояла в следующем: «Да, нам пришлось во время Гражданской войны опереться на плохо организованное мужичье и его причуды. На всех этих Котовских, Буденных, Чапаевых... На этих полубандитов. Да, с их помощью мы победили! Но теперь мы взяли власть, мы — государство. И теперь мы можем опереться на солидное, обстоятельное, отбросив всю эту пену эпохи Гражданской войны. И конечно, нам надо самым существенным образом вобрать западный военный опыт, он более прогрессивный!».
Спросят — а что тут не так? Разве в Гражданскую войну не было пены? Разве не надо было сделать все по-взрослому и готовиться к большой войне, которая не чета Гражданской? Конечно, надо было. И конечно, в Гражданской войне было много пены. Ведь подход, который исповедовали новые «штыколюбы», они же «тачанколюбы», заключался в том, что все надо было оставить так, как это было во время Гражданской войны. Разбили ведь беляков и Антанту! Теперь надо воспроизвести позволившую это сделать военную модель, увеличив ее во много раз. Скажем, в масштабе 1:20. Больше коней, больше тачанок... Конечно, добавить кое-какой техники... И так далее.
Этот подход был подвергнут глумлению при Хрущеве. Ворошилов, Буденный и прочие (а они-то и были антитроцкистами по очень многим причинам) были названы «старыми, безграмотными дилетантами». Что было явным образом клеветой. И глубоким искажением существа дела.
Но как же можно было пройти между двумя этими крайностями? Как и куда, в какую новую военную реальность? Ведь задача и впрямь состояла не в том, чтобы увеличить количество тачанок и усовершенствовать их устройство. Так в чем же правда «тачанколюбов», героев Гражданской войны, и стояла ли за ними какая-то правда?
Правда состояла в том, что, отказываясь от прямого копирования той модели, которая дала возможность победить в Гражданской войне, нельзя было отказываться от некоего концептуального принципа, суть которого состоит в следующем. Гражданская война вообще и в особенности та Гражданская война, которая прошла по территории Советской России, была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, и его следовало осмыслить и перевести в новое качество. Но именно осмыслить, а не отбросить, как этого хотел Троцкий, и не буквально воспроизвести, как этого хотели его противники. При этом раздув эту буквальность, и только.
Обязательно должен был появиться человек, сказавший: «Просто раздувать эту буквальность не будем, но и отбрасывать военное творчество народа тоже не будем. Будем это творчество осмысливать, выявлять в нем подлинно драгоценное. И это подлинно драгоценное переводить в новое качество. Мы как ученики Ленина будем делать это со всем — с общественной жизнью, с образованием, культурой. И это же мы будем делать с армией. Осмысливать, сепарировать, переводить в совершенно новое качество и верить в принципиальную важность народных открытий. Вот новая военная формула».
Эту формулу предложил М. В. Фрунзе. О том, как именно он это сделал и каковы были последствия — в следующей статье.
15 августа 1918 года правительство Соединенных Штатов Америки официально объявило о разрыве дипломатических отношений с Россией. На следующий день, 16 августа, передовые подразделения американского экспедиционного корпуса «Сибирь» под командованием генерала Уильяма Грейвса высадились в порту Владивостока. Это событие стало началом крупномасштабной военной интервенции стран Антанты (включая Великобританию, Францию, США, Японию) и других государств на территорию России, охваченную Гражданской войной.
Предыстория
Чехословацкий корпус
Предыстория этих событий связана с политическими переменами в России. После Октябрьской революции 1917 года пришедшие к власти большевики немедленно начали сепаратные переговоры о мире с Германией. Заключенный в марте 1918 года Брест-Литовский мирный договор был воспринят странами Антанты как акт предательства, так как Россия выходила из войны, освобождая огромные силы Германии для действий на Западном фронте. В самой России к тому времени уже полыхала полномасштабная Гражданская война между большевиками (красными) и их разнородными противниками (белыми), усугубляемая и крестьянскими восстаниями. Ключевым катализатором, спровоцировавшим интервенцию на востоке, стало восстание в мае 1918 года Чехословацкого корпуса. Этот корпус, состоявший примерно из 50 тысяч бывших военнопленных австро-венгерской армии, перешедших на сторону России и Антанты, двигался по Транссибирской магистрали во Владивосток для эвакуации на Западный фронт. Восстав против советской власти, чехословаки захватили огромный участок Транссиба от Поволжья до Владивостока, свергая Советскую власть на своем пути и став центром антибольшевистского сопротивления на востоке страны.
Причины интервенции
Томас Вудро Вильсон
Главным публичным обоснованием интервенции, особенно для администрации США во главе с Вудро Вильсоном, была декларируемая цель «воссоздания Восточного фронта» против Германии. Американцы надеялись, что интервенция поможет свергнуть большевиков, вернуть Россию в войну и лишить Германию доступа к российским ресурсам, а Чехословацкий корпус виделся им как ядро новой русской армии. Не менее важной была задача защиты военных запасов в портах, особенно Владивостоке, Мурманске и Архангельске, от захвата противником. Глубокое идеологическое неприятие большевизма, страх перед «мировой революции» и желание помочь антибольшевистским силам также играли значительную роль. Для США отдельным мотивом было сдерживание экспансионистских устремлений Японии на Дальнем Востоке и в Сибири. Отправка американских войск рассматривалась как способ ограничить масштабы японской интервенции и сохранить баланс сил. Наконец, давление со стороны ключевых союзников - Великобритании и Франции, уже начавших интервенцию на севере России и активно поддерживавших белых на юге, также повлияло на решение Вашингтона.
Соотношение сил
Адмирал Александр Васильевич Колчак
К моменту высадки во Владивостоке соотношение сил на Дальнем Востоке было крайне неоднородным. Силы интервентов представляли собой многонациональный конгломерат, где доминировали японцы (впоследствии их численность достигла 70 тысяч) и американцы (около 8-9 тысяч), а также присутствовали британцы, канадцы, французы, итальянцы и позднее поляки. Чехословацкий корпус, насчитывавший до 50 тысяч человек, но растянутый по всей Транссибирской магистрали, формально действовал самостоятельно, но координировался с Антантой. Советская власть в Сибири и на Дальнем Востоке после восстания чехословаков была крайне слаба и дезорганизована. Регулярные красные части были немногочисленны и плохо вооружены, поэтому основную угрозу представляли партизаны. Местные антибольшевистские силы (белые) в виде разрозненных отрядов атаманов и офицерских дружин также были слабы и неорганизованны и лишь позднее, при поддержке интервентов и чехов, сформируются более крупные белые армии, прежде всего под командованием адмирала Колчака. Местное население, особенно рабочие и крестьяне, в значительной степени либо поддерживало красных, либо занимало выжидательную позицию, испытывая растущую враждебность к интервентам, особенно к японцам.
Ход интервенции
После высадки в августе-сентябре 1918 года интервенты (японцы, американцы, англичане, канадцы, французы, итальянцы) практически без сопротивления заняли Владивосток и ключевые пункты вдоль Транссибирской магистрали и Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), так как советская власть там уже пала. Они обеспечили тыл и снабжение для Чехословацкого корпуса и активно способствовали формированию белых правительств и армий, в первую очередь правительства адмирала Колчака в Омске, провозгласившего себя Верховным правителем России в ноябре 1918 года. Интервенты контролировали порты и жизненно важные железнодорожные артерии. Основной формой сопротивления оккупации и белой власти стала массовая партизанская война в сельской местности и тайге. Партизанские отряды, наиболее активные в Приморье, Приамурье и Забайкалье, атаковали гарнизоны, взрывали мосты и пускали под откос поезда. Между самими интервентами существовали серьезные разногласия. Американский командующий генерал Грейвс формально придерживался позиции «невмешательства во внутренние дела», ограничиваясь охраной железной дороги, и резко критиковал японцев за их активное вмешательство в политику, поддержку реакционных и жестоких атаманов вроде Семенова и Калмыкова и стремление создать буферные марионеточные государства для расширения зоны своего влияния в регионе. Перелом наступил в 1919-1920 годах. После череды тяжелых поражений Колчака на Урале и в Западной Сибири и его ареста в январе 1920 года белое движение на востоке рухнуло. Чехословаки, стремившиеся вернуться домой, заключили перемирие с красными и в обмен на беспрепятственный выезд фактически выдали Колчака его врагам. Американцы начали эвакуацию в январе 1920 года и завершили ее к апрелю. Британцы, французы и другие контингенты ушли еще в 1919 - начале 1920 года. Дольше всех оставались японцы, оккупировавшие Северный Сахалин до 1925 года, но под дипломатическим давлением и после образования буферной Дальневосточной Республики (ДВР) они постепенно эвакуировали Приморье к октябрю 1922 года. В ноябре 1922 года ДВР вошла в состав РСФСР, завершив интервенции на Дальнем Востоке.
Последствия
Мемориал «Борцам за власть Советов на Дальнем Востоке» во Владивостоке
Последствия интервенции Антанты, начавшейся с высадки во Владивостоке, оказались тяжелыми и долговременными. Прежде всего, иностранное вмешательство продлило и ожесточило Гражданскую войну в России, особенно на ее восточных рубежах, предоставив белым армиям временную, но важную опору в виде снабжения, тыла и элементов международного признания. Однако, несмотря на эту поддержку, белое движение на востоке, олицетворяемое адмиралом Колчаком, потерпело сокрушительное поражение из-за внутренних противоречий, слабости администрации, отрыва от широких народных масс и военных неудач. Интервенция не смогла переломить ход войны в пользу белых. Для победивших большевиков сам факт иностранной интервенции стал мощнейшим идеологическим оружием. Он позволил представить Гражданскую войну не только как классовую борьбу, но и как национально-освободительную войну против «мирового империализма». Эта трактовка сплотила значительную часть населения вокруг советской власти под патриотическими лозунгами защиты Отечества. Интервенция негативно повлияла на отношениях между Советской Россией (а затем СССР) и странами Запада, особенно США. В советском сознании она навсегда закрепилась как попытка задушить революцию в колыбели.
На Дальнем Востоке интервенция позволила Японии укрепить свои позиции в Маньчжурии, создав долгосрочную угрозу для СССР, которая выльется в пограничные конфликты в 1929 году. Память об интервенции и партизанской борьбе сохраняется в регионе и навсегда останется важной, хотя и очень печальной страницей в истории России.
P.S Подписывайтесь, чтобы всегда быть в курсе интересных обзоров и событий. Ваша поддержка очень важна! С большим количеством обзоров и историй вы можете ознакомиться и в телеграм-канале. Спасибо!
Сергей Леонидович Марков (7 (19) июля 1878 Санкт-Петербургская губерния - 12 (25) июня 1918 русский военачальник, военный учёный, и преподаватель, генерал лейтенант политический деятель контрреволюционного и монархического толка, один из лидеров белого движения очень хороший человек по моему мнению.
Имя всему этому дали 25 октября 1917 года. И вот тут — самое странное место этой истории.
Вы прекрасно знаете, как это выглядело. Ночь, площадь, лавина людей у ворот Зимнего, крейсер на Неве. Потом ещё кино снимут — чтобы этот образ революции окончательно впечатался в память: толпа идёт на штурм, матросы лезут на ворота, старый мир рушится буквально в кадре.
Только есть одна проблема.
Кадр из фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (1927): штурм Зимнего дворца. Один из самых узнаваемых образов революции — настолько убедительный, что постановочные кадры Эйзенштейна позднее нередко принимали за документальную съёмку событий октября 1917 года.
25–26 октября 1917 · Петроград
Мосты, вокзалы, телеграф заняты почти без выстрелов. Столица переходит из рук в руки по частям, как имущество по описи. Оружие, которым это делается, роздано в августе Керенским — мы считали: от двадцати трёх до сорока тысяч винтовок, и обратно их никто отдавать не собирался — ищи дураков! Теперь человек с ружьём придёт за Керенским, который ему это ружьё и выдал.
Советский киноплакат «Человек с ружьём», 1938 год. Фильм Сергея Юткевича по пьесе Николая Погодина — уже не хроника революции, а её канонический образ: солдат с винтовкой, красное знамя и Октябрь, каким его запомнила советская массовая культура.
Сам Керенский уезжает утром 25-го — ещё до того, как появилось что штурмовать. Адъютанты добывают ему автомобиль американского посольства, с американским флагом на капоте — это потом подтвердит в мемуарах сам посол Дэвид Фрэнсис.
А знаменитое женское платье — миф, позднее канонизированный советской пропагандой. В 1966 году Керенский почти кричал Генриху Боровику: «Ну не бежал я из Зимнего дворца в женском платье!»
Григорий Шегаль, «Бегство Керенского из Гатчины в 1917 году», 1937–1938, холст, масло, Государственная Третьяковская галерея.
На картине Керенский изображён переодевающимся в платье сестры милосердия. Репродукцию широко печатали в советских учебниках.
Переодевание действительно было — только позже, уже после провала похода на Петроград, под Гатчиной. И не в женское платье, а в матросскую форму.
Запомните механизм: перевороту, которому не хватило героического штурма, пропаганда потом дорисовала и штурм, и недостающий фарс.
Гарнизон Зимнего — пятьсот-семьсот человек на весь дворец: три роты юнкеров, 137 ударниц женского батальона, взвод михайловцев-артиллеристов и около сорока георгиевских кавалеров-инвалидов. Причём часть защитников разошлась ещё до решающего момента. «Аврора» дала холостой. Внутрь проникали через незапертые входы, а полковник Ананьин в конце концов официально сдал дворец — «дабы сохранить жизнь защитникам».
С потерями сложнее. В литературе упоминаются пять или шесть погибших солдат и, возможно, одна ударница; такую оценку, в частности, приводит Булдаков — документы, которые позволили бы свести окончательный счёт, не сохранились. Здесь важна арифметика. Положите её рядом с июльской: три дня на улицах Петрограда — сотни убитых и раненых. Октябрь в столице — единицы.
Одно уточнение, без которого легко скатиться уже в обратную агитку. «Бескровность» Петрограда — это про масштаб самого боя, а не про всё, что происходило после него. Свидетельства расходятся радикально: от рассказов яростных противников большевиков до сообщений сторонних наблюдателей — в том числе американских корреспондентов. Рассказы о массовых убийствах и поголовном изнасиловании пленённых ударниц подтверждения не получили. Но это не значит, что не произошло ничего: источники сообщают о нескольких случаях сексуального насилия; одна из ударниц позднее покончила с собой.
Женский батальон смерти Марии Бочкарёвой, 1917 год. Уточним: Зимний обороняла не Бочкарёва — у дворца стояла рота 1-го Петроградского женского батальона. Сами же доброволицы должны были собственным примером вернуть фронту желание сражаться.
Так рождается легенда: несколько реальных эпизодов насилия превратились в рассказы о массовой расправе над защитницами Зимнего.
1920 · Дворцовая площадь
Теперь про картинку у вас в голове — у неё есть авторы и дата.
В 1920-м, к третьей годовщине, Николай Евреинов ставит на Дворцовой массовую реконструкцию «Взятие Зимнего дворца»: тысяча семьсот пятьдесят статистов, сто двадцать пять балерин, сто циркачей — а всего, с актёрами, оркестрами и красноармейцами, от шести до десяти тысяч участников при сотне тысяч зрителей. Сравните с гарнизоном дворца: одних статистов в спектакле про штурм — в несколько раз больше, чем было защитников в настоящем деле.
Семь лет спустя Эйзенштейн снимет «Октябрь», опираясь эстетически ровно на этот спектакль. Кино снимало не событие. Кино снимало спектакль о событии — и с тех пор страна помнит спектакль.
Вот он, «штурм», который вы помните: цепи бегут через Дворцовую, дым, броневик. Постановочный кадр — из тех, что десятилетиями печатали как хронику 1917 года.
А это подлинник (колоризированный и восстановленный): фасад Зимнего дворца утром 26 октября 1917 года, снимок Петра Новицкого. Вот всё, что оставила на его стенах ночь, в честь которой потом семьдесят лет ходили на парады.
25 октября — 2 ноября 1917 · Москва (те же самые дни)
А теперь уберите столицу из кадра. Потому что ровно в те сутки, когда в Петрограде занимали телеграф и считали выбитые стёкла, в Москве шёл настоящий городской бой. Не ночь — неделя.
С одной стороны — Военно-революционный комитет во главе с Усиевичем. С другой — Комитет общественной безопасности: городской голова Вадим Руднев и командующий Московским военным округом полковник Константин Рябцев. Рябцев здесь почти фигура-символ: он продолжал вести переговоры там, где уже вовсю стреляли.
27 октября юнкера Александровского училища расстреливают отряд «двинцев»: из примерно 150 человек 45 убиты и ранены.
Помните, откуда в советской культуре взялся образ юнкера-карателя? Вот вторая половина ответа. Первую мы уже видели в июле.
28 октября 1917 · Московский Кремль
Кремль сдан юнкерам — комендант Берзин открывает ворота. Сдавшихся солдат 56-го полка выводят и выстраивают у памятника Александру II. А дальше начинается стрельба.
Версии зеркальны до неприличия. У советской стороны — сознательный расстрел безоружных. У их противников — ответный огонь после стрельбы из Арсенала. Даже число погибших расползается от нескольких десятков до нескольких сотен; Ратьковский оценивает потери примерно в двести солдат и шесть юнкеров.
Важнее здесь не цифра. Гражданская война уже началась настолько, что даже у одной бойни через несколько часов появились две несовместимые истории.
29 октября — 2 ноября 1917 · Москва
29–30 октября красные отбивают почтамт, телеграф и вокзалы. Заключается перемирие, которого никто толком не соблюдает. А потом в дело идёт артиллерия — с Воробьёвых гор, со Швивой горки, с Бабьегородской плотины. По Кремлю.
Опись повреждений составил епископ Нестор (Анисимов). Книга называлась без затей — «Расстрел Московского Кремля»; за неё автора потом арестуют. Беклемишевская башня повреждена и стоит без вершины, пробит купол Успенского собора, в алтарной стене — больше семидесяти выбоин, шесть тяжёлых снарядов попали в Чудов монастырь. Изрешечён надвратный Никольский образ — тот самый, который уцелел в 1812-м.
Фраза из протокола Совнаркома тех дней лучше любого комментария:
«Снарядами ничего не сделаешь. Можно разрушить всю Москву и ничего не достигнуть».
2 ноября Луначарский подаёт в отставку:
«Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена».
3 ноября Совнарком признаёт отставку неуместной — и наркомом просвещения Луначарский останется до 1929 года. Получается почти идеальная сцена первых дней новой власти: большевик рыдает над Кремлём, который обстреливают большевики, подаёт в отставку из большевистского правительства — и остаётся в нём ещё на двенадцать лет.
В ту же ночь юнкера уходят из города. Комитет общественной безопасности капитулирует. Московская неделя заканчивается там, где петроградская ночь только начинала превращаться в легенду.
Никольская башня Кремля после обстрела, ноябрь 1917 года. Надвратный образ пережил Наполеона и не пережил собственную революцию. Снимков «штурма» Зимнего не существует — а это снимали.
10 и 13 ноября 1917 · Москва
Сколько людей убили в Москве за ту неделю, не знает никто: счёт идёт на сотни, в некоторых оценках — до тысячи.
10 ноября у Кремлёвской стены в братские могилы опустили 238 гробов погибших на стороне большевиков. К концу 1917 года там будет похоронено 240 человек; имена удалось установить лишь у 57. Так начинается будущий некрополь у Кремлёвской стены. Ленин выступит у этой могилы ровно через год — 7 ноября 1918-го, на открытии мемориальной доски павшим.
Через три дня, 13 ноября, хоронят другую сторону. В братскую могилу у часовни Братского кладбища ложатся 37 юнкеров, прапорщиков и студентов. Всего там похоронят две-три сотни погибших защитников Москвы.
Вот эпилог московского Октября: главный мемориал страны на следующие семьдесят лет начинается с братской могилы уличного боя за почтамт, телеграф и вокзалы.
Братская могила у Кремлёвской стены, 10 ноября 1917 года. Ни на одном плакате и ни в одном фильме этого рва нет — октябрьская картинка обошлась без него.
Теперь сложим происходящее в обоих городах.
В Петрограде мы сняли легенду о сражении, которого не было. В Москве нашли забытое сражение, которое было. Разница между ними ровно одна: власть сидела в Петрограде. Исторический рубеж поставили там, где стоял трон, а не там, где больше стреляли.
А теперь — та же арифметика, но с июля. Июль — сотни убитых и раненых за три дня. Август — войска, идущие на собственную столицу. Октябрь в Петрограде — единицы погибших за ночь. Событие, которое потом назначат точкой отсчёта пятилетней войны, оказалось едва ли не самым бескровным из всего, что мы разбирали, — во всяком случае, сам захват власти.
Не рубеж. Эпизод. Одно настоящее последствие у него, впрочем, было — и видно его уже из ноября. В столице всё закончилось за сутки и почти без выстрелов.
Просто после этого стрелять начали везде.
После Октября: война обзаводится армией и кассой
Из Петрограда пока не уходим. Через четыре дня после почти бескровного переворота здесь всё-таки начался настоящий бой — с захваченными объектами, штабом, баррикадами и погибшими.
29 октября 1917 · Петроград
Против большевиков выступает «Комитет спасения Родины и революции» — организация, собранная буквально на следующий день после падения Временного правительства из представителей городской думы, эсеров, меньшевиков и людей свергнутой власти. Военную часть готовит полковник Георгий Полковников — тот самый, что до 25 октября командовал Петроградским военным округом и должен был защищать столицу от переворота. Теперь столица потеряна, правительства нет, а Полковников командует попыткой вернуть его власть.
Сил, правда, почти не осталось. Надёжных полков у бывшего командующего округом нет. Казаков поднять не удалось. Главной вооружённой силой снова оказываются юнкера — прежде всего Владимирского, Павловского и других военных училищ.
Утром они переходят к делу. Захватывают Петроградскую телефонную станцию, разоружают находившихся там красногвардейцев, пытаются взять под контроль связь и несколько ключевых пунктов города. На улицах появляются заставы и баррикады. На несколько часов возникает уже не октябрьская картина, где караулы просто сменяют друг друга у мостов и вокзалов, а вполне узнаваемый городской бой.
Продержаться им не дают. Военно-революционный комитет стягивает красногвардейцев и солдат, телефонную станцию отбивают. Самое тяжёлое происходит у Владимирского училища: здание окружают, по нему стреляют из винтовок, пулемётов и артиллерии. К вечеру сопротивление сломлено. Полковников скрывается, выступление заканчивается в тот же день.
С числом погибших — та же проблема, что почти везде осенью 1917-го: в литературе встречаются оценки примерно до двух сотен убитых и раненых, но ручаться за них нельзя. Для нас важнее другое: крови 29 октября в Петрограде пролилось больше — судя по этим оценкам, в разы больше, — чем при самом захвате власти четырьмя днями раньше.
И заметьте, кто опять стоит в центре кадра: юнкера.
За три месяца они успели пройти удивительную политическую дистанцию. В июле их посылали разоружать большевиков, громить редакцию «Правды» и восстанавливать порядок от имени ещё существующего Временного правительства. В октябре они защищали Зимний дворец. Через четыре дня после его падения они уже сами поднимают оружие против новой власти — фактически становясь последней организованной вооружённой силой правительства, которого больше нет.
Это маленькая модель того, что сейчас начнёт происходить со всей страной. Вчерашние части старой армии ещё существуют, старые офицеры ещё носят погоны, старые учреждения ещё заседают, но государства, которое связывало всё это вместе, уже нет. Поэтому каждый следующий вооружённый отряд будет вынужден отвечать на простой вопрос: за кого он теперь воюет? Юнкера свой выбор сделали — против большевиков. К образу юнкера-карателя, сложенному июлем и московским расстрелом «двинцев», теперь добавился и хрестоматийный «беляк».
В Петрограде всё закончилось к вечеру. Но это был не конец сопротивления — это был конец попыток сопротивляться в Петрограде. Через несколько дней офицеры и юнкера потянутся на юг, туда, где из разрозненных противников новой власти начнут собирать настоящую армию.
30 октября 1917 · Пулковские высоты
Пока в самом Петрограде юнкера пытались вернуть телефонную станцию и поднять военные училища, к столице с другой стороны шёл Керенский. Войск у бывшего главы правительства почти не осталось: за ним согласились идти казаки генерала Петра Краснова — части того самого 3-го конного корпуса, который двумя месяцами раньше двигался на Петроград во время Корниловского выступления. История сделала почти полный круг: в августе корпус шёл к столице против Керенского, теперь его остатки шли вместе с Керенским против большевиков.
Силы, впрочем, уже совсем не те. Вместо корпуса — несколько сотен казаков, обычно говорят примерно о семистах саблях. Они занимают Гатчину, затем Царское Село и подходят к Петрограду. У Пулковских высот дорогу им преграждают красногвардейцы, солдаты и матросы.
30 октября происходит бой. Краснов пытается прорваться к столице, но перевеса нет, подкреплений нет, а главное — нет уверенности даже в собственных казаках, что ради возвращения Керенского стоит продолжать войну. Наступление захлёбывается. Начинаются переговоры. Керенский понимает, чем они могут закончиться лично для него, переодевается (но не в женское платье) и покидает Гатчину. Его последний поход на Петроград заканчивается бегством.
А дальше — деталь, ради которой этот эпизод стоит запомнить.
Краснова берут в плен. И отпускают.
Не обменивают. Не отправляют в лагерь. Не ставят к стенке. Генерала, который только что с оружием шёл против новой власти, освобождают под честное слово, что он больше не будет выступать против советской власти.
Сегодня это выглядит почти неправдоподобно — именно потому, что мы знаем продолжение. Краснов уезжает на Дон. Уже в следующем году становится атаманом Всевеликого войска Донского и одним из крупных противников большевиков. Потом будет эмиграция, а через четверть века — сотрудничество с нацистской Германией. Но это уже совсем другая война и другой рассказ.
Сейчас важнее остановить кадр именно здесь: ноябрь 1917-го, пленного генерала отпускают под честное слово.
Гражданская война фактически уже начинается, но её участники ещё не знают её правил. Они продолжают пользоваться привычками старого мира — офицерской честью, обещанием, арестом вместо расправы, надеждой, что сегодняшний противник завтра просто разойдётся по домам.
Не разойдётся. Через несколько месяцев те же люди будут встречаться уже на настоящих фронтах, с мобилизациями, штабами, бронепоездами и расстрелами. А пока будущего белого атамана выпускают из плена под слово офицера. Война уже началась. Воевать по её правилам ещё не научились.
Пётр Краснов. Слова он формально не нарушил: против советской власти не воевал — пока не доехал до места, где это можно делать всерьёз.
Конец октября — начало ноября 1917 · Петроград
И всё же между первыми выстрелами оставалась последняя развилка, на которой конфликт ещё можно было попытаться вернуть из военного русла в политическое.
Вмешался Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. Мы его уже видели в августе: железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, разбирали пути, путали маршруты и фактически помогли остановить движение войск к Петрограду. Теперь тот же механизм попытались применить ещё раз — только уже не против генерала, а против всех сразу.
Рычаг у Викжеля был такой, что игнорировать его не мог никто: железные дороги. Комитет пригрозил всеобщей железнодорожной стачкой и потребовал прекратить вооружённую борьбу и создать так называемое «однородное социалистическое правительство» — власть не одной победившей партии, а широкую коалицию большевиков, меньшевиков и эсеров разных направлений.
На несколько дней возникла странная ситуация. В Петрограде уже свергнуто Временное правительство, создан Совнарком, под городом только что стреляли казаки Краснова, в Москве идут настоящие уличные бои — а социалистические партии всё ещё сидят за столом и обсуждают, нельзя ли всё переиграть переговорами.
И это были не декоративные разговоры. Единства не было и внутри самой большевистской верхушки. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и другие считали коалицию с остальными социалистами необходимой: власть одних большевиков, по их мнению, долго не продержится. Ленин и Троцкий смотрели на переговоры совсем иначе. Победившая партия уже контролировала столицу и не собиралась отдавать за столом то, что только что взяла силой.
Но и противоположная сторона компромисс особенно не облегчала. В ходе переговоров обсуждался состав будущего правительства без Ленина и Троцкого, звучала кандидатура Виктора Чернова во главе кабинета; представители умеренных социалистов требовали существенно изменить саму конструкцию новой власти. Для большевиков это означало практически добровольно отказаться от результатов Октября.
Несколько дней стороны ещё разговаривали. Большевики маневрировали и тянули время, пока закрепляли власть; их противники выдвигали условия, на которые победители заведомо не собирались соглашаться. Затем переговоры начали рассыпаться. В знак протеста против отказа от широкой социалистической коалиции из ЦК большевиков вышли Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин; несколько народных комиссаров оставили свои посты.
А потом произошло, пожалуй, самое показательное: все просто перестали разговаривать.
Не было заседания, на котором торжественно объявили бы: компромисс невозможен, начинается гражданская война. Не было и подписанного документа. Так умерла последняя серьёзная попытка собрать социалистические партии в одной власти.
И пока в Петрограде ещё спорили о составе кабинета, сам спор успел устареть: география конфликта вышла далеко за пределы столицы.
В конце октября стреляют в Киеве. В Оренбурге атаман Александр Дутов отказывается признавать новую власть и берёт под контроль важнейший узел между европейской Россией, Уралом и Туркестаном. В декабре десять дней — с 8-го по 17-е — идут тяжёлые уличные бои в Иркутске: артиллерия, баррикады, больше тысячи убитых и раненых.
Никакого общего штаба у этих конфликтов ещё нет. Нет единой линии фронта. Нет даже общепринятого названия происходящего. Киев, Оренбург, Дон, Иркутск, Петроград живут каждый своим кризисом и стреляют каждый по своей причине.
Гражданскую войну ещё никто не объявил. Но ей это уже и не требовалось.
19–20 ноября 1917 · Могилёв
Теперь вернём долг, оставшийся ещё с главы про Быхов: я тогда просил запомнить людей, сидевших в бывшем монастыре после провала Корниловского выступления.
После Октября Ставка в Могилёве ещё несколько недель существовала словно по инерции. Фронт формально есть, штабы работают, телеграф передаёт приказы, на дверях кабинетов висят прежние таблички. Но верховной власти, которой вся эта машина подчинялась ещё месяц назад, больше нет.
Во главе этой машины оказался генерал Николай Духонин — последний Верховный главнокомандующий старой русской армии.
Большевики потребовали от него немедленно начать переговоры о перемирии с Германией. Духонин отказался. Его сняли с должности, а новым главковерхом назначили прапорщика Николая Крыленко. Верховное командование генерал Ставки должен был передать революционному прапорщику, который ехал в Могилёв с отрядами солдат и матросов.
И вот здесь снова появляется Быхов.
19 ноября Духонин распорядился освободить заключённых генералов, арестованных после Корниловского выступления. Из Быхова выходят Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Романовский и их товарищи. Те самые люди, которых ещё в сентябре Временное правительство считало мятежниками и держало под следствием, теперь оказываются на свободе — потому что Духонин прекрасно понимает, что произойдёт, когда до них доберутся новые власти.
Они начинают уходить на юг. Кто-то открыто, кто-то с чужими документами, кто-то переодевшись. Направление у них одно — Дон.
Духонин остаётся.
На следующий день, 20 ноября, Крыленко прибывает в Могилёв принимать Ставку. Духонина арестовывают. Его должны были отправить в Петроград, но до суда он не доедет. На вокзале толпа революционных солдат и матросов вытаскивает бывшего Верховного главнокомандующего из вагона.
Духонина убивают на месте.
Причин ненависти к нему хватало: отказ подчиниться Совнаркому, отказ начать переговоры о перемирии, освобождение быховских генералов. Но здесь важен даже не повод. Важен сам способ.
Ещё недавно это был человек, стоявший на вершине военной иерархии огромной страны. Теперь его вытаскивают из штабного вагона и убивают без суда на станции рядом с собственной Ставкой. И никто уже не способен эту толпу остановить — ни караул, ни штаб, ни новый главнокомандующий.
От этого эпизода в языке останется страшноватая формула: «отправить в штаб Духонина» — то есть убить, расстрелять, расправиться без суда. Очень скоро она станет настолько привычной, что фамилия только что убитого генерала превратится почти в канцелярский эвфемизм смерти.
Здесь можно поставить точку в истории старой армии.
Не потому, что 20 ноября исчезли все полки. Миллионы людей ещё числятся военнослужащими, существуют фронты, штабы, склады, артиллерия, железнодорожные эшелоны. Всё материальное тело армии ещё на месте.
Исчезло другое — иерархия, которая делала всё это одной армией.
Последнего Верховного главнокомандующего старой армии убивает толпа у вагона собственной Ставки. Новый главнокомандующий не может его спасти. Приказ, суд, чин и должность больше не защищают даже человека на самой вершине системы.
Ставка закончилась самосудом над собственным начальником. Старая армия как институт — тоже.
А дальше история делает особенно злую петлю. Пока Духонин лежит убитым в Могилёве, люди, которых он накануне выпустил из Быхова, уже пробираются на юг.
Николай Духонин. Последний его приказ на этом посту стоил ему жизни — и дал будущей Добровольческой армии командующего.
25 октября — 4 ноября 1917 · Новочеркасск
Теперь вернёмся к концу октября. Пока в Петрограде ещё стреляли юнкера, Керенский шёл к Пулкову, а Викжель пытался усадить социалистов за один стол, на Дону уже начинали собирать то, чему предстояло стать одной из армий Гражданской войны.
Дон сказал Петрограду «нет» почти сразу.
Уже 25–26 октября войсковой атаман Алексей Каледин объявил захват власти большевиками преступным и заявил, что до восстановления законной общероссийской власти Войсковое правительство принимает управление областью на себя. Это был один из первых крупных регионов, открыто отказавшихся признавать Совнарком.
На бумаге выглядит почти как готовый белый фронт. В действительности никакого фронта ещё нет.
Главная проблема Каледина — сами казаки. С фронта возвращались люди, которые четыре года провели на войне и хотели ровно одного — домой. Они могли не любить большевиков, не признавать новую власть, поддерживать казачье самоуправление и Каледина лично — и одновременно совершенно не желать снова садиться на коня ради похода куда бы то ни было.
Это различие скоро окажется смертельным: «не признаём» ещё не означает «будем воевать». Каледин поймёт это окончательно через три месяца. Когда станет ясно, что поднять Дон против наступающих красных он не может, 29 января 1918 года он застрелится.
Но осенью 1917-го на Дон начинают ехать люди, у которых с желанием воевать как раз всё в порядке.
30 октября, на пятый день после взятия Зимнего дворца, генерал Михаил Алексеев отдаёт распоряжение отправлять на Дон офицеров и других людей, готовых «продолжать борьбу». Конспирация пока почти любительская, но уже вполне настоящая: документы на чужие имена, деньги на дорогу, маршруты, явки. Сам Алексеев тоже отправляется на юг.
Напомню, кто это. Не очередной полковник, собравший вокруг себя десяток единомышленников. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, затем сам Верховный главнокомандующий, один из самых известных генералов русской армии. И человек, который ещё 7 октября, до всякого большевистского переворота, начал создавать офицерскую организацию на случай окончательного распада государства и армии.
Октябрь ничего этого не породил. Он просто указал организации направление. 2 ноября Алексеев приезжает в Новочеркасск. Штаба армии пока нет. Армии тоже нет. Есть несколько комнат, первые деньги, связи и адрес, по которому начинают приходить добровольцы — Барочная улица, 36, лазарет № 2.
На этом месте стоит задержаться. Будущая Добровольческая армия, которая через несколько месяцев будет ходить в Ледяной поход, брать города и вести многомесячные кампании, начинается не с мобилизационного приказа и не с полков под развёрнутыми знамёнами. Она начинается с адреса, куда нужно прийти.
Приходят сначала десятками. 4 ноября, через десять дней после Зимнего дворца, из прибывших формируют первую настоящую строевую часть — Сводно-офицерскую роту, позднее разделённую по мере притока добровольцев. Это ещё не армия даже в самом свободном понимании слова. Но важен сам переход: люди, которые вчера ехали на Дон поодиночке с поддельными документами в карманах, теперь записаны в списки, сведены в подразделение и получили командиров.
Дальше рота обрастает частями: новые офицерские формирования, юнкерский батальон, артиллерийская батарея, студенческая дружина. В Новочеркасск прибывают примерно 75–80 добровольцев в день. Пока это ручеёк. Но ручеёк непрерывный.
Теперь самое интересное — кто именно приходит на Барочную, 36. До половины первых добровольцев — обер-офицеры, то есть младший и средний командный состав старой армии. Ещё примерно до пятнадцати процентов — штаб-офицеры. Юнкера, кадеты, студенты и гимназисты дают больше десятой части. Казаков — около четырёх процентов.
А солдат? Около одного процента. Вот с этой цифры и начинается одна из главных проблем Белого движения.
Генералы есть. Полковники есть. Капитаны и поручики есть в избытке. Юнкера и вчерашние гимназисты готовы идти добровольцами. Есть люди, способные составить штаб, командовать батальоном, поставить батарею, написать приказ и провести разведку.
Некем заполнять строй.
И это не случайность первых дней — это будущая болезнь белых армий в миниатюре: сопротивление большевикам быстрее всего организуется там, где сохранились офицерские связи, военный опыт и готовность продолжать борьбу. Но превратить всё это в массовое движение значительно труднее.
На Дону парадокс виден в чистом виде. Вокруг — целая казачья область с десятками тысяч вооружённых фронтовиков. А в комнатах на Барочной улице будущую армию собирают прежде всего приезжие офицеры, юнкера и студенты.
Каледин располагает людьми, которые умеют воевать, но не хотят. Алексеев получает людей, которые хотят воевать, — но их пока несколько сотен. Оставалось соединить желание с числом. И именно этого Белому движению ещё очень долго не будет хватать.
Обратите внимание на нижнюю строчку: рядовых в этой армии почти нет. В основном пришли те, кто до сих пор сам кем-то командовал.
На другой стороне картина почти обратная. Там есть гарнизоны, матросы, красногвардейцы, рабочие дружины — в том числе с винтовками, которые ещё в августе раздали для защиты Петрограда от Корнилова. Людей с оружием много. Профессиональных командиров — почти нет.
Старая русская армия осенью 1917-го словно разошлась на три неравные части: офицеры, решившие продолжать борьбу, потянулись на Дон; миллионы солдат просто пошли по домам; а вооружённая масса, оставшаяся с новой властью, принесла ей много винтовок — и почти никого из старого командного состава.
Одной армии нужно было найти солдат. Другой — командиров.
Учились обе. На живых людях.
6, 25 и 27 декабря 1917 · Новочеркасск
К декабрю на Дону уже есть люди, первые подразделения и командиры. Не хватает фигуры, вокруг которой всё это можно собрать.
6 декабря в Новочеркасск приезжает Корнилов — тот самый, которого в сентябре Керенский объявил мятежником, два месяца держали в Быхове и которого Духонин выпустил за сутки до собственной гибели. Теперь в одном городе оказываются два бывших Верховных главнокомандующих русской армии — Алексеев и Корнилов — и несколько тысяч людей, пытающихся из обломков этой армии собрать новую.
Союз непростой. За Алексеевым остаются политика, финансы и внешние связи, Корнилов получает военное командование. Каледин держит Дон и старается помогать добровольцам, не раздражая собственных казаков, которые новой войны по-прежнему не хотят.
25 декабря организация получает имя — Добровольческая армия. Корнилов принимает командование.
Через двое суток, 27 декабря, выходит её декларация. Эти даты полезно не склеивать: 25-го появляется имя, 27-го — публичная программа. Цель сформулирована прямо: борьба против «немецко-большевистского нашествия».
Сама армия пока несоразмерна громкости слов. К началу января — около двух тысяч человек, к концу месяца — порядка трёх-четырёх тысяч.
На фоне мировой войны, где фронты измеряются миллионами, это даже не фронт — статистическая погрешность. Потому современники и не увидели здесь начала большой войны. Задним числом мы знаем армии, наступления и число погибших. В момент рождения всё это помещалось в нескольких домах Новочеркасска.
25 декабря — появляется имя. 27 декабря — декларация. 6 января 1918 года — разгон Учредительного собрания.
Двенадцать дней и десять.
И в той же декабрьской декларации Добровольческая армия обещает после победы подчиниться «вновь избранному Учредительному собранию».
Последовательность неудобная для привычной схемы. Когда у армии уже есть название, командующий, подразделения и программа вооружённой борьбы, Учредительное собрание ещё никто не разгонял — оно даже не собралось. Значит, его разгон не мог быть причиной появления этой армии. Оружие уже было в руках. Учредительное собрание для добровольцев — не повод начать войну, а будущий источник легитимности.
Что после этого остаётся от формулы «разогнали Учредительное собрание — и началась Гражданская война», пока просто запомним.
Теперь баланс на последнюю неделю декабря. Штаб, командующий, имя, подразделения, списки личного состава и программа — всё это уже есть. Остаётся вопрос денег.
Бухгалтерию здесь лучше не рисовать: надёжной сводной росписи первых финансов Добровольческой армии источники не оставили. Но среда, из которой приходили деньги, появилась задолго до Октября. Офицерские организации ещё с весны поддерживали предпринимательские круги — «Общество экономического возрождения России», Путилов, Вышнеградский, Рябушинский, Третьяков. С этой кассой мы уже встречались в истории Корниловского выступления.
А есть факт проще и надёжнее. После Октября сотни офицеров едут через полстраны на Дон по поддельным документам. Им оплачивают дорогу, дают деньги и явки. Уже в первые дни существует касса, способная организовать переброску людей за тысячу километров.
К концу декабря это уже не кружок генералов.
Есть люди. Есть командование. Есть подразделения. Есть имя, программа и финансы.
Появились люди и деньги. Остальное они возьмут.
Выводы
Образ Октября оказался грандиознее самого события. В Петрограде власть взяли по частям, почти без боя: мосты, вокзалы и телеграф заняли раньше, чем пал Зимний, «Аврора» выстрелила холостым, а счёт погибших шёл на единицы. Штурм, который запомнила страна, поставили через три года и пересняли через десять. Пропаганда не выдумала смену власти — она выдумала для неё подходящий масштаб.
Настоящий октябрьский бой шёл не там, где его потом показывали. Москва воевала неделю: с баррикадами, артиллерией, боями за Кремль и сотнями погибших. Но историческим рубежом стала петроградская ночь, потому что в Петрограде находилась власть. Память выбрала не место, где больше убивали, а место, где сменился хозяин государства.
После Октября конфликт уже нельзя было собрать обратно в политику. Юнкера подняли оружие в Петрограде, Керенский и Краснов пошли на столицу — но оба выступления остались разрозненными. Викжель попытался усадить социалистов за один стол, однако переговоры закончились не соглашением и не формальным разрывом: стороны просто перестали разговаривать, пока Киев, Оренбург, Дон и Иркутск начинали каждый свою войну.
Старая армия не перешла ни к красным, ни к белым — она распалась между ними. Миллионы солдат ушли домой, вооружённые гарнизоны и рабочие дружины остались новой власти, а значительная часть офицеров потянулась на Дон. Убийство Духонина поставило точку не в существовании полков и складов, а в существовании единой военной иерархии. Одной будущей армии достались винтовки без командиров, другой — командиры почти без солдат.
К концу декабря Гражданская война уже имела армию, программу и кассу. У Добровольческой армии были штаб, командующий, подразделения, деньги и объявленная цель — борьба с большевиками. Не было только массового рядового состава. И всё это появилось раньше разгона Учредительного собрания, которое ещё даже не успело собраться. Значит, январский разгон мог расширить и ожесточить конфликт — но начать его уже не мог.
Первая книга цикла, повесть Льва Остроумова «Макар-Следопыт», была опубликована в 1925–1928 годах. Она пользовалась большой популярностью у детей 1930-х годов. В 1984 году первая книга была экранизирована.
Но у истории Макара-Следопыта есть продолжение — это повесть Льва Остроумова «Чёрный лебедь. Новые приключения Макара-Следопыта». Она была написана в 1930 году и продолжает рассказ о деревенском пареньке, который в годы Гражданской войны стал разведчиком в Красной Армии.
Действие происходит на Западной Украине, где ещё не утихли бои: обстановка напряжённая из;за угрозы польского наступления на Киев. Макар Жук (Макарка) уже немного повзрослел, но по-прежнему действует как разведчик, помогая Красной Армии. Рядом с ним — верные друзья и его неизменный спутник, пёс Дружок.
Ключевым сюжетным предметом становится кольцо с изображением чёрного лебедя: оно попадает к ребятам и оказывается своего рода «ключом» к целой цепи событий. Кольцо связано с сетью диверсантов и шпионов, действующих против советской власти; за ним охотятся разные силы, и именно через попытки выяснить его происхождение герои выходят на вражескую агентуру.
Основные линии и эпизоды
Расследование тайны кольца. Макар и его товарищи пытаются понять, кому принадлежало кольцо и что означает символ чёрного лебедя. По крупицам они собирают сведения, опрашивая местных жителей, наблюдая за подозрительными людьми и сопоставляя факты — в духе «следопытской» работы.
Противостояние диверсантам. Выясняется, что кольцо служит опознавательным знаком или частью системы связи вражеской группы. Герои помогают чекистам и командирам Красной Армии выявить сеть и сорвать планы противника.
Локальные опасности и бытовые детали. Помимо «большой» шпионской интриги, в повести много эпизодов, показывающих жизнь прифронтовой полосы: стычки с мелкими бандами, трудности быта, помощь местным жителям, доверие и подозрительность, которые царят в деревне. Через эти сцены раскрывается характер Макара: он наблюдателен, смел, умеет быстро принимать решения и при этом остаётся мальчишкой со своими страхами и сомнениями. Роль пса Дружка. Дружок не просто «верный друг», а полноценный помощник в разведке: он выслеживает, предупреждает об опасности, помогает находить укрытия и даже участвует в задержаниях. Финал и смысл символа. Тайна чёрного лебедя раскрывается как часть конспиративной системы противника; кольцо становится уликой, которая помогает обезвредить группу. Победа достигается не только силой, но и внимательностью, сообразительностью и командной работой.
Повесть типична для советской приключенческой литературы 1930;х: она сочетает шпионский сюжет с воспитательной линией. Враги показаны как иностранные агенты и их пособники, а подвиг — как коллективное дело, где даже подросток может сыграть важную роль. При этом Остроумов делает акцент на «следопытских» навыках: умении читать следы, замечать мелочи, ориентироваться на местности и правильно оценивать поведение людей.
Через поиск книгу легко найти в интернете в бесплатном доступе.
P.S. Любителям современной российской прозы и детективного жанра с психологической составляющей я мог бы порекомендовать книги Елены Арсеньевой ("российской Агаты Кристи"). У нее их много, но стоит обратить внимание на две. Аннотации и рецензии здесь:
