Серия « Темные страницы истории»

Продразверстка традиционно ассоциируется с первыми годами cоветской власти и чрезвычайными условиями Гражданской войны, однако в России она появилась еще при императорском правительстве задолго до большевиков.

«Кризис пшеничный и мучной»

С началом Первой мировой войны в России подорожали предметы первой необходимости, цены на которые к 1916 г. выросли в два-три раза. Запрет губернаторов на вывоз продовольствия из губерний, введение твердых цен, распространение карточек и закупок местными органами не улучшили ситуацию. Города жестоко страдали от продовольственного дефицита и дороговизны. Суть кризиса была отчетливо представлена в докладной записке Воронежского биржевого комитета совещанию при Московской бирже в сентябре 1916 г. Она констатировала, что в деревню проникли рыночные отношения. Крестьянство оказалось способно продавать менее важные предметы производства за большую цену и одновременно придерживать хлеб на черный день из-за неопределенности исхода войны и увеличивающихся мобилизаций. Страдало при этом городское население.

«Мы считаем необходимым обратить особое внимание на то, что кризис пшеничный и мучной наступили бы значительно раньше, если бы в распоряжении торговли и промышленности не оказалось некоторого неприкосновенного запаса пшеницы в виде очередного груза, лежавшего на железнодорожных станциях, в ожидании погрузки с 1915 г. и даже с 1914 г., — писали биржевики, — и если бы министерство земледелия не отпустило в 1916 г. мельницам пшеницы из своего запаса… и предназначавшегося своевременно вовсе не для продовольствия населения, а для других целей».

Записка твердо выражала уверенность, что решение кризиса, угрожавшего всей стране, может быть найдено только в полном изменении хозяйственной политики страны и мобилизации народного хозяйства[1]. Подобные планы неоднократно высказывались самыми разными общественными и государственными организациями. Положение требовало радикальной экономической централизации и привлечение к работе всех общественных организаций.

Введение продразверстки

Однако в конце 1916 г. власти, не решившись на изменения, ограничились планом массовой реквизиции зерна. Вольная покупка хлеба заменялась продразверсткой между производителями. Величина наряда устанавливалась председателем особого совещания в соответствии с урожаем и размерами запасов, а также нормами потреблений губернии. Ответственность за сбор хлеба была возложена на губернские и уездные земские управы. Путем местных обследований было необходимо выяснить нужное количество хлеба, вычесть его из общего на уезд наряда и остаток разверстать между волостями, которые должны были довести величину наряда до каждого сельского общества. Распределение нарядов по уездам управы должны были провести к 14 декабря, к 20 декабря разработать наряды для волостей, те, к 24 декабря, для сельских обществ и, наконец, к 31 декабря о своем наряде должен был знать каждый домохозяин. Изъятие возлагалось на земские органы совместно с уполномоченными по заготовке продовольствия.

Получив циркуляр, Воронежская губернская управа созвала 6–7 декабря 1916 г. совещание председателей земских управ, на котором была выработана схема разверстки и высчитаны наряды по уездам. Управе было поручено выработать схемы и волостных разверсток. Одновременно был поднят вопрос о невыполнимости наряда. По телеграмме Министерства земледелия, на губернию накладывалась разверстка в 46.951 тыс. пудов: ржи 36.47 тыс., пшеницы 3.882 тыс., проса 2.43, овса 4.169 тыс. При этом министр предупредил, что не исключена дополнительная разверстка в связи с увеличением армии, поэтому

«представляю Вам ныне же увеличить назначенное пунктом 1м в разверстку количество хлебов, причем в случае увеличения не менее чем на 10%, обязываюсь отнюдь не включать Вашу губернию в возможную дополнительную разверстку»[2].

Это означало, что план повышается до 51 млн. пудов.

Проведенные земствами расчеты показали, что полное выполнение разверстки сопряжено с изъятием почти всего хлеба у крестьян: в губернии тогда оставалось всего 1,79 млн. пудов ржи, а пшенице грозил дефицит в 5 млн. Этого количества вряд ли могло хватить на потребление и новый засев хлеба, не говоря уже про прокорм скота, которого в губернии, по приблизительному подсчету, насчитывалось более 1,3 млн голов[3]. Земства отметили:

«В рекордные годы губерния давала в течение всего года 30 миллионов, а теперь предполагается взять 50 миллионов в течение 8 месяцев, притом в год с урожаем ниже среднего и при условии, что население, не уверенное в посеве и уборке будущего урожая, не может не стремиться делать запасы».

Учитывая, что на железной дороге не хватало 20% вагонов, а эта проблема никак не решалась, совещание сочло: «Все эти соображения приводят к заключению, что взыскание указанного выше количества хлеба на деле неисполнимо»[4]. Земство отметило, что министерство высчитало разверстку, явно не основываясь на представленных ему статистических данных. Конечно, это было не случайным невезением губернии — подобный грубый расчет, не учитывавший реального положения дел, касался всей страны. Как было выяснено из обследования Союза городов в январе 1917 г.: «разверстка хлеба произведена была по губерниям неизвестно из какого расчета, иногда ни с чем несообразно, возлагая на некоторые губернии совершенно непосильное для них бремя»[5]. Одно только это свидетельствовало о том, что выполнить план не удастся. На декабрьском совещании в Харькове глава губернской управы В.Н. Томановский попытался доказать это министру земледелия А.А. Риттиху, на что тот ответил:

«Да, все это может быть так, но такое количество хлеба нужно для армии и для заводов, работающих на оборону, так как эта разверстка охватывает исключительно эти две потребности… это дать нужно и дать это мы обязаны»[6].

Также совещанием было сообщено министерству, что «в распоряжении управ не имеется ни материальных средств, ни средств воздействия на нежелающих подчиняться условиям разверстки», поэтому совещание исходатайствовало дать им право на открытие ссыпных пунктов и реквизицию помещений для них. Кроме того, для сохранения фуража для армии, совещание попросило отменить губернские наряды на жмых. Данные соображения были высланы власти, но не произвели никакого эффекта. В итоге воронежцами разверстка была распределена и даже с рекомендованной прибавкой в 10%[7].

Разверстка будет выполнена!

Воронежское губернское земское собрание из-за занятности председателей уездных управ, которые занимались сбором хлеба в деревнях, было перенесено с 15 января 1917 года на 5 февраля, а потом на 26 февраля. Но и этого числа кворум не состоялся — вместо 30 чел. собралось 18. 10 человек прислали телеграмму, что не могут прибыть на съезд. Председатель земского собрания А.И. Алехин был вынужден просить явившихся не уезжать из Воронежа, надеясь, что кворум соберется[8]. Лишь на заседании 1 марта решено было «немедленно» приступить к сбору. Это собрание тоже повело себя двойственно. После обмена мнениями по предложению представителя Валуйского уезда С.А. Блинова собрание выработало резолюцию для сообщения правительству, в котором фактически признавало его требования невыполнимыми:

«Размер данного на Воронежскую губернию наряда без сомнения является чрезмерно преувеличенным и фактически невыполнимым… так как выполнение его в полном объеме должно было бы повести к изъятию от населения всего хлеба без остатка».

Собрание опять указало на недостаток топлива для помола хлеба, хлебных мешков, развала железной дороги. Однако ссылки на все эти препятствия заканчивались тем, что собрание, подчинившись высшей власти, пообещало, что «общими дружными усилиями населения и его представителей — в лице земских деятелей» разверстка будет выполнена[9]. Так, вопреки фактам, были поддержаны те «чрезвычайно решительные, оптимистические заявления официальной и официозной прессы», которые сопровождали, по свидетельствам современников, кампанию[10].

Впрочем, трудно сказать, насколько были реальны заверения земств об изъятии «всего хлеба без остатка» в случае полного выполнения разверстки. Ни для кого не составляло секрета, что хлеб в губернии был. Но конкретное его количество было неизвестно — в результате земства были вынуждены выводить цифры из имеющихся на руках данных сельскохозяйственной переписи, норм потребления и засева, урожайности хозяйств и т.д. При этом хлеб предыдущих урожаев не учитывался, так как, по мнению управ, он уже ушел на потребление. Хотя это мнение кажется спорным, учитывая, что многие современники упоминают хлебные запасы крестьян и заметно выросший уровень их благосостояния в войну, другие факты подтверждают, что недостаток хлеба в деревне явно существовал. Городские лавки Воронежа регулярно осаждали малоимущие крестьяне из пригородов и даже других волостей[11]. В Коротоякском уезде, по донесениям, крестьяне говорили: «Нам самим еле достанет хлеба, а вот паны помещики имеют много хлеба и много скота, но скот у них мало реквизировали, а потому следует больше реквизировать и хлеб, и скот»[12]. Даже наиболее благополучный Валуйский уезд обеспечивал себя во многом за счет подвоза хлеба из Харьковской и Курской губерний. Когда поставки оттуда были запрещены, положение уезда заметно ухудшилось[13]. Очевидно, дело в социальной стратификации села, при которой бедняки села страдали не меньше бедняков города. В любом случае, выполнение правительственного плана разверстки было невозможно: отсутствовал организованный аппарат для сбора и учета хлеба, разверстка была произвольной, не хватало материальной базы для сбора и хранения зерна, не был решен железнодорожный кризис. Тем более продразверстка, направленная на снабжение армии и заводов, никак не решала проблему снабжения городов, которая при уменьшении запасов хлеба в губернии должна была только обостриться.

Согласно плану, за январь 1917 г. губерния должна была сдать 13,45 млн пудов зерна: из них 10 млн пудов ржи, 1,25 — пшеницы, 1,4 — овса, 0,8 — проса; столько же полагалось заготовить и в феврале. Для сбора зерна губернским земством было организовано 120 ссыпочных пунктов, по 10 на уезд, располагавшихся в 50–60 верстах друг от друга, причем большинство из них же должно было открыться в феврале[14]. Уже при разверстке начались затруднения: Задонский уезд принял на себя лишь часть наряда (вместо 2,5 млн пудов ржи — 0.7 млн, а вместо 422 тыс. пудов проса — 188), а из определенных на Бирюченский уезд 1,76 млн пудов хлеба к февралю было разверстано только 0,5 млн[15]. Разверстка наряда волостями была выпущена из-под контроля управ из-за отсутствия с деревнями надежной связи, поэтому там дело сильно затянулось.

«Целый ряд волостей совершенно отказывается от…разверстки»

Уже в период заготовок земцы скептически оценивали их результат:

«По крайней мере, в этом убеждают поступившие уже из некоторых уездов сообщения, во-первых, что целый ряд волостей совершенно отказывается от какой бы то ни было разверстки, и, во-вторых, что и в тех волостях, где разверстка была произведена волостными сходами полностью — в дальнейшем, при поселенной и похозяйственной разверстке, обнаруживается невозможность ее выполнения»[16].

Продажа шла неважно. Даже в Валуйском уезде, на который была наложена наименьшая разверстка, а население было в самом лучшем положении, дело шло плохо — многие крестьяне уверяли, что не имеют столько хлеба[17]. Там же, где хлеб был, законы диктовала спекуляция. В одной деревне крестьяне согласились продать пшеницу по цене в 1,9 руб. за пуд, но вскоре негласно отказались от этого:

«Случилось затем так, что откликнувшиеся на предложение властей не успели еще получить деньги за поставленный хлеб, как услыхали, что твердая цена на пшеницу поднялась с 1 рубля 40 коп. до 2 руб. 50 коп. Таким образом, более патриотично настроенные крестьяне получат за хлеб меньше, чем те, которые попридержали его у себя. Теперь среди крестьян царит такое убеждение, что чем больше задерживать у себя хлеб, тем больше правительство будет увеличивать твердые цены, а земским начальникам не нужно верить, так как они только обманывают народ»[18].

Заготовительная кампания не была подкреплена и реальными средствами выполнения. Правительство пыталось преодолеть это с помощью угроз. 24 февраля Риттих прислал в Воронеж телеграмму, в которой приказывалось в первую очередь приступить к реквизиции хлеба в селениях, наиболее упорно не желающих выполнять разверстку. При этом надлежало оставлять в хозяйстве по одному пуду зерна на душу до сбора нового урожая, но не позднее первого сентября, а также на весеннее обсеменение полей по нормам, установленным земской управой и на прокормление скота — по нормам, устанавливаемым уполномоченным (даже в этом проявилась рассогласованность действий). Губернатор М.Д. Ершов, выполняя требования власти, в тот же день разослал телеграммы в уездные земские управы, в которых потребовал немедленно приступить к поставкам хлеба. Если в трехдневный срок подвоз не начнется, властям предписывалось приступить к реквизициям «с понижением твердой цены на 15 процентов и, в случае недоставки владельцами хлеба до приемного пункта, с вычетом сверх того стоимости перевозки»[19]. Никаких конкретных директив по воплощению в жизнь этих указаний правительство не предоставило. Между тем такие действия требовали обеспечения их разветвленной сетью исполнительного аппарата, который у земств отсутствовал. Неудивительно, что они со своей стороны и не пытались усердствовать в выполнении заведомо безнадежного предприятия. Распоряжение Ершова от 6 декабря оказывать полиции «всемерное содействие» сбору хлеба не сильно помогло[20]. В.Н. Томановский, обычно весьма строго относившийся к государственным интересам, на заседании 1 марта взял умеренный тон:

«С моей точки зрения, нам нужно собирать хлеб, насколько это возможно, не прибегая ни к каким крутым мерам, это будет некоторый плюс к тому количеству запасов, которое у нас имеется. Возможно, что движение железной дороги улучшится, появится большее количество вагонов… принимать крутые меры в том смысле, что „давайте, везите, во что бы то ни стало“, казалось бы нецелесообразным»[21].

«Разверстка, предпринятая министерством земледелия, определенно не удалась»

М.В. Родзянко перед самой революцией написал императору:

«Разверстка, предпринятая министерством земледелия, определенно не удалась. Вот цифры, характеризующие ход последней. Предполагалось разверстать 772 млн пудов. Из них по 23 января было теоретически разверстано: 1) губернскими земствами 643 млн пуд., т. е. на 129 млн пудов менее предположенного, 2) уездными земствами 228 млн пуд. и, наконец, 3) волостями только 4 млн пуд. Эти цифры свидетельствуют о полном крахе разверстки…»[22].

К концу февраля 1917 г. губерния не только не выполнила план, но и недодала 20 млн пудов зерна[23]. Собранный хлеб, как было очевидно с самого начала, нельзя было вывезти. В итоге на железной дороге скопилось 5,5 млн пудов хлеба, который порайонный комитет обязывался вывезти не ранее как через два с половиной месяца. Ни вагонов для разгрузки, ни топлива для локомотивов на учете не было. Нельзя было даже перевезти муку на сушильни или зерно на размол, так как внутренними рейсами комитет не занимался. Да и топлива для мельниц тоже не было, из-за чего многие из них простаивали или готовились прекратить работу[24]. Последняя попытка самодержавия решить продовольственную проблему провалилась из-за неумения и нежелания решить комплекс реальных экономических проблем в стране и отсутствия необходимой в военных условиях государственной централизации управления экономики.

Эту проблему унаследовало и Временное правительство, которое пошло по старому пути. Уже после революции на заседании Воронежского продкомитета 12 мая министр земледелия А.И. Шингарев заявил, что губерния недодала 17 из 30 млн пудов зерна: «Необходимо решить: насколько право центральное управление… и насколько будет успешно выполнение наряда, а также может ли быть значительное превышение наряда?». На сей раз члены управы, явно впав в оптимизм первых революционных месяцев, уверили министра, что «настроение населения уже определилось в смысле подвоза хлеба» и «при деятельном участии» продорганов поручение будет выполнено[25]. В июле 1917 г. наряды были выполнены на 47%, августе — на 17%[26]. Нет никаких оснований подозревать местных деятелей, лояльных революции, в недостатке рвения. Но будущее показало, что и на этот раз обещание земцев не было выполнено. Объективно сложившаяся ситуация в стране — выход экономики из-под контроля государства и невозможность регулировать процессы в деревне — поставили крест на благонамеренных стараниях местных органов.

Примечания

1. Воронежский телеграф. 1916. N 221. 11 октября.

1. Журналы Воронежского Губернского земского собрания очередной сессии 1916 года (28 февраля — 4 марта 1917 г.). Воронеж, 1917. Л. 34-34об.

1. Государственный архив Воронежской области (ГАВО). Ф. И-21. Оп. 1. Д. 2323. Л. 23об.-25.

1. Журналы Воронежского Губернского земского собрания. Л. 43об.

1. Сидоров А.Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973. С. 489.

1. ГАВО. Ф. И-21. Оп. 1. Д. 2225. Л. 14об.

1. Журналы Воронежского Губернского земского собрания. Л. 35, 44-44об.

1. Воронежский телеграф. 1917. N 46. 28 февраля.

1. Воронежский телеграф. 1917. N 49. 3 марта.

1. Сидоров А.Л. Указ. соч. С. 493.

1. Попов П.А. Городское самоуправление Воронежа. 1870- 1918. Воронеж, 2006. С. 315.

1. ГАВО. Ф. И-1. Оп. 1. Д. 1249. Л.7

1. Воронежский телеграф. 1917. N 39. 19 февраля.

1. Воронежский телеграф. 1917. N 8. 11 января.

1. Воронежский телеграф. 1917. N 28. 4 февраля.

1. ГАВО. Ф. И-21. Оп.1. Д. 2323. Л. 23об.-25.

1. Воронежский телеграф. 1917. N 17. 21 января.

1. ГАВО. Ф. И-1. Оп. 2. Д. 1138. Л. 419.

1. ГАВО. Ф. И-6. Оп. 1. Д. 2084. Л. 95-97.

1. ГАВО. Ф. И-6. Оп.1. Д. 2084. Л. 9.

1. ГАВО. Ф. И-21. Оп. 1. Д. 2323. Л. 15об.

1. Записка М.В. Родзянки // Красный архив. 1925. Т. 3. С. 69.

1. Вестник Воронежского уездного земства. 1917. N 8. 24 февраля.

1. ГАВО. Ф. И-21. Оп. 1. Д. 2323. Л. 15.

1. Вестник Воронежского губернского продовольственного комитета. 1917. N 1. 16 июня.

26. Воронежский телеграф. 1917. N 197. 13 сентября

Между Новгородом и Аскалоном: из истории внешнеполитических и культурных связей русских князей со Святой землей во второй половине ХII века

А.В. Майоров, доктор исторических наук, профессор ФГОУВПО «Санкт-Петербургский государственный университет»

В статье обосновывается вывод о возможности пребывания русского князя Мстислава Юрьевича в Аскалоне в качестве наместника византийского императора Мануила I Комнина [*].

Свидетельство Ипатьевской летописи в оценке исследователей.

В Ипатьевской летописи под 1163 г. сообщается о высылке владимиро-суздальским князем Андреем Боголюбским в Византию своей мачехи-гречанки, второй жены Юрия Долгорукого и, вероятно, родственницы Мануила I Комнина. Вместе с ней в ссылку отправились и трое ее сыновей, двум из которых император пожаловал земли: княжич Мстислав Юрьевич получил в управление палестинский город Аскалон («…а Мьстиславу дасть волость О(т)скалана») .

Однако в рассматриваемое время византийский император не был правителем Палестины. Еще Н.М. Карамзин ставил под сомнение сообщение Ипатьевской летописи: Мануил не мог пожаловать русскому князю Аскалонскую область, поскольку она принадлежала тогда иерусалимским королям. Подобного взгляда придерживалась Е.Ч. Скржинская, отказываясь признавать в летописном названии О(т)скалана город Аскалон на сирийско-палестинском побережье и трактуя его как «волость от Скалана», что могло указывать на какую-то горную или приморскую территорию в самой Византии . Скептическое отношение к возможности видеть в известии русской летописи указание на палестинский Аскалон высказывают и другие авторы .

Между тем вопрос о возможном владении сыном Юрия Долгорукого одним из городов в Святой земле нельзя считать закрытым. Недавно О.Е. Этингоф высказала осторожное предположение о том, что «Мстислав Юрьевич в 1163 г. мог получить земельные владения в палестинском Аскалоне благодаря многосторонним родственным связям либо иметь возможность пребывать там в благоприятных условиях», поскольку император Мануил I «был чрезвычайно активен в Святой земле именно в этот период, а полномочия его… в Иерусалимском королевстве простирались довольно далеко» .

Вопрос об О(т)скалане/Аскалоне привлек внимание А.А. Гиппиуса в связи с реконструкцией «аскалонского эпизода» биографии древнего новгородского художника Олисея Гречина. По одной из гипотез Олисей был главой артели изографов, создавшей фресковый ансамбль церкви Спаса на Нередице в 1199 г.; ему также приписывается авторство знаменитой новгородской иконы Спаса Нерукотворного (вторая половина ХII в., Государственная Третьяковская галерея). На территории принадлежавшей Гречину усадьбы и иконописной мастерской в Новгороде найдено множество предметов палестинского происхождения.

Как предполагает А.А. Гиппиус, Олисей был сыном новгородского боярина Петра Михалковича, чья дочь Анастасия в 1156 г. стала женой Мстислава Юрьевича, княжившего тогда в Новгороде; вместе с мужем и братом она отправилась в ссылку в Византию и затем в Палестину . По мнению Гиппиуса, к началу 1160-х гг. греческий император восстановил над Иерусалимским королевством «известного рода сюзеренитет», и в этой ситуации «пожалование им Аскалона своему русскому родичу (пусть и формальное) было не столь уж невозможным» .

Наиболее уязвимым звеном в построениях А.А. Гиппиуса является, на наш взгляд, предположение об установлении сюзеренитета императора Мануила над Иерусалимским королевством уже в начале 1160-х гг. Историк не смог привести ни одного факта, свидетельствующего о такой возможности. На этот недостаток справедливо указывает В.П. Степаненко: «Мануил никак не мог дать его (Аскалон. - А. М.) или землю в его окрестностях русскому князю, так как не владел данными территориями, входившими в домен короля Иерусалима. Не мог дать князю Аскалон и сам король, так как неизвестно ни одного случая передачи феода православному схизматику или армянину и тем более по рекомендации императора» .

Не вполне понятны также рассуждения А.А. Гиппиуса о «формальном» характере пожалования Аскалона Мстиславу. Может быть, автор имел в виду, что никакого действительного пожалования не было? Как видим, ситуация, возникшая по поводу «аскалонского вопроса» в новейшей литературе, требует более тщательного его рассмотрения.

Внешняя политика Иерусалимского королевства в 50-60-е гг. ХII в.: союз с Византией и планы по разделу Египта.

Графство Яффы и Аскалона было одним из четырех главных вассалов Иерусалимского королевства. Оно возникло, по-видимому, во времена Готфрида Бульонского - первого правителя завоеванного крестоносцами Иерусалима, построившего в 1100 г. крепость в Яффе. Если Яффа стала одной из первых цитаделей крестоносцев в Палестине, то Аскалон, напротив, еще более полувека оставался в руках мусульманских правителей Египта и служил базой их военного флота - именно из Аскалона совершались вражеские набеги на приморские поселения и южную часть Иерусалимского королевства. О том, что в начале ХII в. город был во власти мусульман, представлявших серьезную опасность для паломников-христиан, свидетельствует русский игумен Даниил, посетивший тогда Святую землю: «…и близь есть Асколонь град, выходять бо оттуду Срацини и избивають странныя на путехъ техъ, да ту есть боязнь велика, отъ места того входя въ горы» .

Предводители крестоносцев неоднократно пытались различными способами захватить Аскалон. Чтобы блокировать город, король Фульк начал строить укрепленные замки в его окрестностях. Эта тактика нескоро принесла плоды: только в 1153 г. королю Балдуину III после длительной осады удалось овладеть Аскалоном. Тогда же город был пожалован младшему брату короля Амальрику, впоследствии также ставшему королем, который с 1151 г. являлся графом Яффы. Придя к власти, Амальрик включил графство Яффы и Аскалона в королевский домен .

Взятие Аскалона - крупного морского порта и крепости вблизи дельты Нила - открывало для крестоносцев благоприятные возможности для экспансии в Египет, ослабленный в то время внутренними противоречиями. Однако воспользоваться результатами своей победы Балдуин III не смог, вступив в изнурительную борьбу с эмиром Халеба (Алеппо) и Дамаска Нур ад-Дином (Нуреддином). Нуреддин настойчиво пытался привести к власти в Египте своих ставленников, чтобы взять палестинские владения крестоносцев в кольцо враждебных им государств .

Балдуин III и его преемник Амальрик I неоднократно обращались с призывами о военной помощи на Запад, не получив, однако, должной поддержки. Тогда правители Иерусалима сделали ставку на союз с Византией. Рассчитывая на помощь империи, Балдуин III в 1158 г. добился брака с племянницей Мануила I Феодорой Комниной. Своего рода платой за поддержку Византии, по мнению П. Магдалино, стало признание Балдуином политической зависимости от Мануила, с которым он связал себя отношениями foedus iniquum . Такая форма международно-правовых отношений распространена со времен Римской империи и закреплена в римском праве. Договоры foedera iniqua ставили партнера в зависимое положение, когда он должен был признать господствующее положение Рима и обещать ему одностороннюю помощь .

У Византии к тому же имелись свои виды на палестинские земли: в 1150 г. Мануил I приобрел права на графство Эдесское - первое государство крестоносцев в Святой земле, а в конце 1158 г. внезапно занял армянскую Киликию и принудил правителя Антиохии Рене де Шатильона признать сюзеренитет Византии над Антиохийским княжеством - еще одним государством крестоносцев на Ближнем Востоке, возникшим во время Первого крестового похода .

Основной целью внешней политики иерусалимского короля Амальрика I стало завоевание Египта и недопущение захвата власти в этой стране Нуреддином. В 1163-1169 гг. Амальрик совершил не менее пяти походов в Египет, истощивших его силы, но не принесших окончательной победы. Угроза христианским поселенцам в Святой земле со стороны мусульман усиливалась . Амальрик неоднократно обращался к французскому и английскому королям Людовику VII и Генриху II с призывом к новому крестовому походу, однако в итоге в помощь ему прибыло лишь несколько незначительных отрядов. Исчерпав все возможности добиться помощи от Запада, Амальрик, как и его предшественник, должен был обратиться за помощью к Византии. В 1167 г. он женился на внучатой племяннице Мануила I Марии Комниной и так же, как Балдуин, должен был признать себя младшим партнером василевса в международных делах .

Заключению брака предшествовали двухлетние переговоры, которые вели в Константинополе посланцы короля Одо де Сен-Аманд и архиепископ Кесарии Гернесий. Переговоры продолжились в Тире, куда летом 1167 г. прибыла невеста Амальрика в сопровождении двух послов императора - его двоюродного брата севаста Мануила Комнина и Георгия Палеолога. В начале 1168 г. в Тир прибыло второе византийское посольство во главе с Александром Гравиной и Михаилом Отрантским. Наконец, осенью 1168 г. с ответным посольством в Константинополь прибыл Вильгельм Тирский.

Одним из главных пунктов длившихся несколько лет переговоров были условия совместных действий по завоеванию Египта. Положения франко-византийского договора 1168 г. предусматривали предоставление византийским императором военной помощи иерусалимскому королю в случае его войны с Египтом. По сообщению Вильгельма Тирского, взамен Мануил потребовал передачи ему части территории еще не завоеванной страны (т.е. части территории Египта в случае его завоевания), а также части земель, уже завоеванных крестоносцами. Из Хроники Вильгельма Тирского явствует, что подобные требования византийцы выдвигали с самого начала переговоров, в частности они были высказаны в Тире посольством Александра Гравины.

Какие именно завоеванные крестоносцами земли Амальрик обязался уступить Мануилу, Вильгельм Тирский не уточняет. В литературе на этот счет высказывались различные предположения. Некоторые авторы считают, что Амальрик согласился уступить Мануилу территорию Антиохийского княжества. Однако, как справедливо замечает В.П. Степаненко, иерусалимский король не был правомочен решать судьбу княжества с византийским императором. Мануил и без того с 1158 г., несомненно, считал себя сюзереном правителей Антиохии и если бы и стал требовать принесения ему повторного оммажа, то от этих последних, а не от иерусалимского короля.

Весьма вероятно, что частью завоеванных крестоносцами земель Палестины, уступки которой потребовал византийский император, был Аскалон с прилегающей округой. На это указывают несколько обстоятельств и, прежде всего, условия договора с Амальриком о разделе территории Египта. По свидетельствам Вильгельма Тирского и Иоанна Киннама, Мануил должен был получить прибрежную полосу вдоль Средиземного моря, тогда как иерусалимскому королю доставались внутренние районы страны. Именно Аскалон стал базой византийского военного флота и сухопутной армии, присланных императором для завоевания Египта. Осенью 1169 г. из Византии сюда прибыли двести военных кораблей, и отсюда византийская армия начала наступление .

Византийская армия и особенно флот должны были сыграть важнейшую роль в завоевании Египта. Собственный флот крестоносцев был слишком слабым и не мог соперничать с военным флотом Фатимидов, что в значительной мере определяло неудачи предыдущих попыток завоевания Египта. Другой подходящей морской гавани, одновременно являвшейся военной крепостью, у границы этой страны тогда не было. Вполне закономерно, что если византийский император действительно потребовал от иерусалимского короля территориальных уступок в связи с готовящимся вторжением в Египет, то речь должна была идти об Аскалоне и его округе. Тем более, что графство Яффы и Аскалона в 1160-х гг. входило в домен иерусалимского короля и, следовательно, Амальрик мог распоряжаться его судьбой .

В пользу нашего предположения свидетельствует также тот факт, что графство Яффы и Аскалона и прежде неоднократно передавалось иерусалимскими королями во владение своим родственникам и союзникам, в чьей поддержке они были заинтересованы: в начале ХII в. оно было пожаловано Гуго де Пюизе, кузену короля Балдуина II, а затем графу Альберту де Намюру. Примечательно, что владетелями графства, как правило, становились родственники королей именно по женской линии. Так, в 1176 г. Балдуин IV пожаловал Яффу и Аскалон маркизу Вильгельму Монферратскому, ставшему мужем принцессы Сибиллы, а в 1180 г. графство получил ее второй муж Ги де Лузиньян .

Переговоры о заключении династического брака и военного союза, направленного на завоевание Египта, начались между византийским императором и иерусалимским королем еще в 1165 г. с прибытием в Константинополь первого посольства короля Амальрика. Возможно, что уже тогда или вскоре после этого возник замысел передачи части палестинских владений крестоносцев, на которые претендовал василевс, - «волости О(т)скалана», - поступившему к нему на службу русскому князю Мстиславу Юрьевичу, состоявшему в родстве с Комнинами.

Следы византийского присутствия в Аскалоне и на палестинском побережье Южной Кесарии во второй половине ХII века.

Можно с полной уверенностью говорить, что Аскалон после завоевания крестоносцами в 1153 г. и вплоть до захвата его войсками Салах ад-Дина (Саладина) в 1187 г. находился в орбите византийского культурного влияния, и его христианское население принадлежало к православной (восточно-христианской) церкви.

Близ восточной стены средневекового Аскалона раскопаны фундаменты и остатки стен трехнефной одноапсидной базилики позднеантичного времени размерами 11×12,9 м, возведенной примерно в начале V в. Превращенная в мечеть в период арабского владычества, она была вновь перестроена как христианский крестово-купольный храм во второй половине ХII в., то есть после завоевания города крестоносцами. После возвращения Аскалона под власть мусульман храм был полностью разрушен .

В ранневизантийское время в Аскалоне было сооружено несколько христианских храмов, однако только один из них после периода арабского владычества был восстановлен крестоносцами. Большинство исследователей считает, что этот храм посвящался Деве Марии и носил латинское название St. Maria Viridis (Св. Мария Зеленая). В 939 г. храм был сожжен толпой религиозных фанатиков - мусульман и иудеев, - а вскоре после этого превращен в мечеть, также известную под названием Зеленой Мечети . Цветовое название храма, по-видимому, было связано с древней византийской традицией обозначения синим и зеленым цветами участников публичных состязаний на ипподроме, в которых смешивались религия и политика и начало которых восходит еще к языческим временам .

Заметим, что после 1153 г. из всех древних христианских храмов Аскалона была восстановлена только церковь Св. Марии Зеленой, что, вероятно, указывает на особое значение этого храма.

Все исследователи отмечают парадоксальный факт. Отстроенная заново в период владычества крестоносцев церковь имела облик отнюдь не латинского, а типично византийского храма. Этот 4-колонный крестово-купольный храм заметно отличался от возведенных тогда же в Иерусалимском королевстве храмов латинской конгрегации. Православный характер аскалонской церкви еще более подчеркивается фресками, исполненными в типично византийской манере. О росписях храма, созданных после его восстановления в середине ХII в., можно судить по случайно уцелевшим фрагментам в центральной части апсиды и двух боковых нишах .

Лучше других сохранился фрагмент росписи, находившейся над епископской кафедрой в центральной апсиде. Здесь изображены фигуры четырех епископов, читающих греческие свитки, которые они держат в своих руках. Как устанавливает Василиос Цаферис - специалист по греко-латинской эпиграфике Службы древностей Израиля, - каждый из изображенных на фреске свитков содержит извлечения из текстов гомилий Иоанна Златоуста .

Сохранившиеся латинские грамоты Иерусалимского королевства позволяют установить, что сразу после завоевания Аскалона Балдуином III Зеленая Мечеть была отдана латинским каноникам храма Гроба Господня в Иерусалиме, вероятно, в целях преобразования ее в латинскую церковь. Однако затем церковь Святой Марии Зеленой была передана во владение Амальрика, взявшегося за ее восстановление. Исследователи недоумевают, почему латинский король восстановил главную церковь Аскалона как православную. Высказываются различные предположения, суть которых в основном сводится к тому, что Амальрик по каким-то причинам отдавал предпочтение местной православной общине в обход католической .

Собственно говоря, к моменту освобождения Аскалона из-под власти мусульман в нем уже не оставалось прежнего христианского населения. Разрушение старой церкви Св. Марии Зеленой и запрет мусульманских властей на ее восстановление привели к тому, что аскалонский епископ покинул город, перебравшись в Рамлу. Правительство Фатимидов целенаправленно проводило политику вытеснения христиан из Аскалона ввиду его стратегического положения на границе с Палестиной как ключевого рубежа обороны Египта от крестоносцев. В результате уже к концу ХI в. Аскалон полностью лишился своих христианских жителей.

Сказанное означает, что после освобождения Аскалона крестоносцами нужно было сызнова восстанавливать в нем христианское население. Без этого было бы невозможно использовать город как надежную базу для планируемого наступления на Египет. Аскалон имел такое же стратегическое значение для крестоносцев, как и для мусульман.

Стало быть, восстановленная церковь Св. Марии в Аскалоне предназначалась для нового христианского населения города. Последнее же должно было состоять преимущественно (если не исключительно) из христиан православного обряда, поскольку нет сведений о том, что в период между 1153 и 1187 гг. в Аскалоне были построены или восстановлены еще какие-либо христианские храмы.

Как полагает Х. Мак Ивитт, восстановление церкви Св. Марии Зеленой в качестве центра православного культа может быть связано с усилившимся франко-византийским сближением 1160-х гг., выразившимся в браке короля Амальрика с византийской принцессой Марией Комниной: «Восстановленная церковь должна была стать ярким знаком нового христианского Аскалона. Ее откровенно византийский характер объявлял местным жителям и всем латинянам о франко-византийских дружественных отношениях и подчеркивал, что франкские правители Аскалона опираются на возрожденную восточно-христианскую (у автора «мелькитскую». - А. М.) общину» .

Мы готовы согласиться с выводами ученого, сделав следующее необходимое уточнение. На возрожденную православную (восточно-христианскую) общину Аскалона должны были опираться не столько франкские правители Иерусалимского королевства, сколько, прежде всего, император Византии Мануил, получивший этот город вместе с округой от короля Амальрика по условиям франко-византийского договора о совместном наступлении в Египет. Только под эгидой Византии в Аскалоне в кратчайшие сроки могло быть восстановлено христианское население, состоявшее из приверженцев православного обряда, а возрожденная греческими мастерами православная церковь Св. Марии стать «ярким знаком нового христианского Аскалона».

В 1160-1170-е гг. православное население, похоже, вообще стало преобладающим на палестинском побережье Южной Кесарии, не только в Аскалоне, но и в соседних Газе и Бетгибелине . Газа оказалась в руках крестоносцев около 1150 г., когда иерусалимским королем Балдуином III была предпринята крупная военная экспедиция в район Аскалона. Тогда же в Газе была возведена крепость, охрану которой король поручил тамплиерам . Другим опорным пунктом крестоносцев вблизи Аскалона стал Бетгибелин (совр. Бет-Гуврин). Этот древний город, известный со времен античности как Бетогабрия или Элевтерополь (Элиферополь), был отбит у мусульман еще королем Фульком, построившим здесь около 1136 г. крепость, переданную затем ордену госпитальеров .

Сохранилась датированная 1173 г. грамота, в которой упоминается православный архиепископ Газы и Элевтерополя Мелетий (Μελέτιος, Meletios). Составленный на двух языках - греческом и латыни - документ свидетельствует о соглашении, заключенном православным архиереем с великим магистром ордена госпитальеров Жосбертом, по которому Мелетий получал ранее принадлежавший ордену монастырь Св. Георгия в Бетгибелине .

Примечательно, что во второй половине ХII в. ни в Газе, ни в Бетгибелине, ни в Аскалоне, то есть практически на всей территории палестинского побережья Южной Кесари, не было ни одного латинского епископа. Латинская епископская кафедра Аскалона в это время была перенесена в Вифлеем. Исследователи находят подобное положение совершенно неестественным, ведь назначение латинских епископов во вновь завоеванные крестоносцами районы играло ключевую роль в их интеграции в Иерусалимское королевство .

По свидетельству Вильгельма Тирского, переданная тамплиерам Газа поначалу была необитаемым городом. Но под защитой построенного рыцарями замка город интенсивно рос, пока не был сожжен и разграблен Саладином в 1170 г. и окончательно им захвачен в 1187 г. При тамплиерах в Газе построена большая латинская церковь - ныне Пятничная мечеть. Одновременно была построена меньшая по размеру однонефная церковь. Ныне она располагается в традиционно христианском квартале города и посвящена Св. Порфирию, являясь центром мелькитской общины Газы, как, вероятно, было и в ХII в.

По-видимому, активная деятельность тамплиеров по латинизации Газы в какой-то момент была остановлена и, так сказать, перекрыта более мощной волной православной колонизации. Нечто подобное, надо думать, произошло и в Бетгибелине, куда в 1173 г. после сожжения Газы войсками Саладина переехал православный архиепископ Мелетий - единственный христианский иерарх этих мест. Решительный поворот в сторону православной колонизации района Газы, Бетгибелина и Аскалона должен был произойти еще до 1167 г. В этом году папа Александр III даровал латинскому патриарху Иерусалима права и доходы со всех покинутых православными епископами областей Палестины, включенных теперь в латинский диоцез иерусалимского патриархата. Однако ни Газы, ни Бетгибелина/Элевтерополя, ни Аскалона в списке переданных папой под власть иерусалимского первосвященника кафедр не значится, хотя все они вполне соответствовали установленным папой критериям и в силу этого должны были подчиняться латинскому патриарху Иерусалима.

По условиям упомянутого выше договора с госпитальерами архиепископ Мелетий получал отстроенный рыцарями в Бетгибелине монастырь Св. Георгия с принадлежавшими ему храмами. В 1982 г. на территории современного еврейского кибуца Бет-Гуврин раскопана сооруженная крестоносцами в 30-х гг. XII в. базиликальная в плане большая трехнефная церковь с тремя полукруглыми апсидами. Два ряда квадратных столбов с характерными крестообразными уступами и приставленными по четырем сторонам колонками подчеркивают ее романо-готический облик. Этот храм был посвящен матери Девы Марии Св. Анне, по одной из версий жившей и похороненной в Элевтерополе. Свою церковь крестоносцы выстроили на руинах древней базилики Св. Анны, сооруженной еще в позднеантичное время, используя ее фундаменты и остатки стен.

Как видим, в 30-60-е гг. ХII в. и в Газе, и в Бетгибелине велась активная деятельность и были вложены значительные материальные средства в целях латинизации и инкорпорации в Иерусалимское королевство этих вновь завоеванных крестоносцами мест. Возводимые здесь латинскими рыцарями монастыри и храмы предназначались, разумеется, отнюдь не для православного архиепископа и его паствы. Должны были произойти какие-то важные политические перемены, обусловившие изменение расстановки сил в районе палестино-египетского пограничья в пользу решительного преобладания здесь греко-православного элемента.

Очевидно, такие перемены были связаны с новым франко-византийским союзом. Совместное наступление на Египет, предпринятое осенью 1169 г., провалилось из-за постоянных разногласий и явного недоверия сторон друг к другу. Однако последовавшие затем новые поражения войск крестоносцев от мусульман вынудили короля Амальрика в 1171 г. лично совершить визит в Константинополь, во время которого он согласился признать себя вассалом византийского императора Мануила и полностью подчиняться ему в вопросах внешней политики.

Тогда же, в начале 1170-х гг., и взошла звезда архиепископа Мелетия. Мелетий был монахом, а затем настоятелем монастыря Св. Саввы Освященного (Σάββα τοῦ Ἡγιασμένου) в Иудейской пустыне в окрестностях Иерусалима. Этот существующий по сей день монастырь на протяжении многих столетий оставался одним из главных центров византийского и греко-православного присутствия в Палестине. Настоятель такого монастыря в качестве архиепископа Газы и Элевтерополя оставался верным слугой византийского императора. Недаром по условиям договора с госпитальерами обитатели монастыря Св. Георгия и после смерти Мелетия, и даже в случае перехода монастыря под управление латинской церкви, в своих молитвах должны были вечно поминать самого владыку Мелетия, а также византийского императора Мануила .

Русско-палестинские связи в памятниках истории и культуры.

Византийские и латинские письменные источники не содержат упоминаний о русском наместнике императора Мануила I в Аскалоне. Однако два следующих обстоятельства заставляют думать, что князь Мстислав Юрьевич все-таки побывал на Ближнем Востоке, и его пребывание там было связано именно с Аскалоном, «волостью О(т)скалана», как свидетельствует Ипатьевская летопись.

Прежде всего, это грамматическая форма названия Аскалона, использованная в Ипатьевской летописи, - О(т)скалана. По верному замечанию О.Е. Этингоф, такая форма гораздо ближе к арабскому ‘Asqalan, нежели Ashkelon на иврите, к которой восходит Асколонь у паломника Даниила .

Две указанные формы одного и того же названия были заимствованы русскими людьми из различной языковой среды. Форма, представленная в Ипатьевской летописи, употреблялась преимущественно на неподконтрольных крестоносцам арабских землях, в том числе она, несомненно, использовалась арабским населением самого Аскалона.

Имеющиеся у нас материалы позволяют думать, что и возрождение православного Аскалона, а также его главной святыни - церкви Св. Марии Зеленой - должно было осуществляться при участии русского князя Мстислава как наместника византийского императора.

С Мстиславом Юрьевичем (крестильное имя которого Федор устанавливается исследователями с большой вероятностью ) связывается также упоминание о «Федоре Росе из рода василевсов» в греческой рукописи середины ХIII в., хранящейся ныне в Библиотеке Св. Марка в Венеции .

Среди произведений известных византийских авторов упомянутая рукопись содержит анонимные стихотворные эпиграммы и «поэмы на случай» в духе исторических стихотворений византийского поэта ХII в. Феодора Продрома, посвященные в основном событиям правления императоров Иоанна II и Мануила I Комнинов . Одно из таких стихотворений - эпиграмма на драгоценный энколпион, хранящий священный камень Гроба Господня, принадлежавший Федору Росу .

Пребывание Мстислава Юрьевича на востоке продолжалось, по-видимому, не одно десятилетие. Вероятнее всего, Мстислав возвратился на Русь накануне взятия Иерусалима Салах ад-Дином, то есть около 1187 г.

Н.М. Карамзин, а вслед за ним и некоторые другие историки считали, что этот князь не мог долго находиться ни в Византии, ни тем более в Святой земле, поскольку всего через несколько лет после изгнания он вновь объявился на Руси: «Мстислав, по харатейным летописям, в 1166 г. удалился в Заволочье» . Карамзин имеет в виду, несомненно, известие Лаврентьевской летописи, сообщающей под 1166 г.: «Тое же зимы иде Мстиславъ за Волокъ» . Однако в данном известии имеется в виду другой князь - Мстислав Андреевич, сын Андрея Боголюбского .

Вместе с князем Мстиславом на Русь вернулся и брат его жены Олисей Гречин, проведший молодые годы в Святой земле и обучившийся там мастерству живописца. Вскоре Гречин появился в родном Новгороде и быстро прославился здесь как выдающийся иконописец. Его имя неоднократно упоминается в новгородских берестяных грамотах конца ХII- начала ХIII в., а в 1193 г., по мнению некоторых исследователей, он даже претендовал на новгородскую архиепископскую кафедру.

В.Л. Янин отождествляет Олисея Гречина с Гречином Петровичем, который, согласно летописному известию 1196 г., расписал несохранившуюся надвратную церковь Положения ризы и пояса Богоматери при выходящих на Волхов Пречистенских воротах новгородского детинца. Многие современные исследователи считают Олисея Гречина одним из главных мастеров, исполнивших фресковую роспись церкви Спаса на Нередице под Новгородом .

Видимо, не случайно сохранившиеся фрагменты фресковой росписи аскалонской церкви Св. Марии обнаруживают близкое сходство с росписями Нередицы, также сохранившимися в виде фрагментов.

В алтарной части церкви Спаса на Нередице расположены в два ряда огромные по размерам святительские чины, что не характерно для древнерусской традиции храмовых росписей. В средней части верхнего регистра центральной апсиды Нередицкой церкви видны фронтально стоящие фигуры трех святителей в крестчатых ризах сложного орнаментального рисунка с евангелиями, которые они симметрично держат обеими покровенными руками строго вертикально перед грудью. По мнению О.Е. Этингоф, это изображение имеет явные параллели в восточно-христианском искусстве ХII в. В частности, оно близко напоминает изображение четырех епископов в таких же позах и облачениях, помещенное в среднем регистре левой створки тетраптиха из монастыря Св. Екатерины на Синае, датируемого концом ХII в. [58]

© Майоров А.В., 2010
© Бойчук Б.В., 2012

Between Novgorod and Askalon: on the history of foreign and cultural relations of Russian princes with the Holy Land in the second half of XII century.
A.V. Mayorov

The author gives proof of the possible presence of Russian prince Mstislav Yuryevich in Askalon as a vicegerent of Byzantine emperor Manuil I Komnin.

Придворный Пажеский корпус был привилегированным закрытым учебным заведением, и князь Кропоткин учился там с 1857 по 1862 год. Благодаря могучему интеллекту, тяге к знаниям и безупречному поведению он был первым учеником и как первый ученик был назначен в январе 1861 года камер-пажом императора Александра II.

До блистательной придворной карьеры оставалось только протянуть руку, но Кропоткин избрал тернистый путь борца за всеобщую справедливость — уже в 1874 году он был заключён в Петропавловскую крепость, откуда совершил дерзкий побег и провёл в эмиграции более 40 лет, став живой легендой европейского революционного движения.

Картина китайского мастера Лю Гуаньдао “Охота Хубилай хана”, созданая примерно с 1279 до 1300 года во времена монгольской империи Юань. Картина нарисована тушью и красками по шелку. Размер 182.9х104.1 см. Картина сейчас находится в национальном королевском музее Тайбей, китайского Тайваня.

Лю Гуаньдао - придворный художник в первые годы Монгольской империи Юань родом из Хэбэя.

Точная дата его рождения не известна, но вероятно он жил с 1264 по 1294 годы. Настоящее его имя - Чжун Сянь. В 1279 году он был назначен императором Хубилай ханом на должность смотрителя императорского гардероба.

Данная картина была завершена автором в 1280 году и явлеят собой большое полотно, на котором изображены обширные монгольские степи и пустыни Гоби в зеленых красках травы и желтых оттенках песка. По степи несется длинная до горизонта цепь всадников, в руках которых луки и стрелы, а у некоторых соколы, они с азартом охотятся на степных зверей и пернатую дичь. Среди всадников фигура на черной лошади и в белых роскошных одеяниях – это основатель монгольской династии.

В 723 году святой Бонифаций срубил священное для германцев-язычников дерево — Дуб Донара (Дуб Тора) близ Гайсмара. Это произошло неподалёку от пограничного укрепления франков.

Согласно «Житию святого Бонифация», когда Бонифаций ударил топором по стволу дуба, поднялся сильнейший ветер, и один из порывов повалил дерево на землю. Упав, дуб раскололся на четыре части, которые сложились в крест. Присутствовавшие при этом язычники ожидали гнева своего бога, но, как оказалось, напрасно: они были поражены тем, как легко пала их святыня.

Из срубленного священного дерева Бонифаций распорядился возвести во Фритцларе капеллу Св. Петра. Сегодня на этом месте находится монастырь и церковь Св. Петра.