Письмо И.Г. Большакова А.И. Микояну об импорте в СССР американских фильмов. 14 мая 1943 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 960. Л. 81. Подлинник, машинопись. Подпись-автограф.
Народному комиссару внешней торговли Союза ССР тов. Микояну А.И.
Ввиду того что за весь 1942 год и за первые 4 месяца 1943 года Кинокомитет не приобрел ни одного американского и английского фильма, что отражается неблагоприятно на расширении наших деловых связей с англо-американской кинематографией и не способствует широкому продвижению наших фильмов в США и в британских владениях, прошу Вашего разрешения на импорт в СССР в 1943 году 6—9 фильмов американского производства и 3—4 фильмов английского производства на общую сумму 300 тысяч ам[ериканских] долларов с примерным распределением этой суммы: 200—220 тысяч американских] долл, для фильмов американского производства и 80—100 тысяч американских] долл, для фильмов английского производства, при средней стоимости каждого фильма в 25 тысяч американских долларов.
В настоящее время Комитет по делам кинематографии при СНК СССР уже отобрал для покупки в США и в Англии несколько фильмов высокого художественного качества, выпуск которых на наши экраны одобрен ЦК ВКП(б).
В дальнейшем каждый фильм, предназначенный для импорта в СССР в счет указанного выше количества импортных фильмов, будет также предварительно представляться для одобрения в ЦК ВКП(б).
Одновременно сообщаю для Вашего сведения, что реализация наших фильмов заграницей в 1942 году составила 1 799 400 рублей золотом с превышением доходов в инвалюте над расходами на 1 343 100 рублей.
За первые 4 месяца 1943 года реализация наших фильмов за границей уже достигла суммы около одного миллиона рублей золотом. Председатель Комитета по делам кинематографии при СНК СССР И. Большаков
14/V-43 г.
РГАСПИ. Ф. 82. On. 2. Д. 960. Л. 81. Подлинник, машинопись.
Подпись — автограф.
1 Письмо написано на бланке Комитета по делам кинематографии, имеется штамп входящей регистрации секретного отдела Секретариата НКВТ. На письме резолюция А.И. Микояна: «Т. Молотову. Я за то, чтобы Комитету разрешить в пределах суммы чистой выручки от продажи советских фильмов за границей закупить иностранные фильмы. А. Микоян. 17/5».
Источник: Кремлевский кинотеатр. 1928-1953: Док. — М.: РОССПЭН, 2005
22 августа 1945 года Порт-Артур был освобожден советским десантом года в ходе проведения Маньчжурской операции. 200 десантников разоружили 5-тысячный японский гарнизон. Операцию разработал и лично возглавил тот самый летчик Евгений Николаевич Преображенский, который бомбил Берлин в 1941 году.
22 августа 1945 года в 3 часа утра десять самолетов С-47 взлетели с Мукденского аэродрома и, прикрываемые истребителями, отправились к Порт-Артуру. Десант возглавил заместитель командующего Забайкальским фронтом генерал-лейтенант Владимир Дмитриевич Иванов, его сопровождали 4 офицера и 200 солдат из 6-й Гвардейской танковой армии. В 17 часов 30 минут самолеты сели на аэродроме в Порт-Артуре. Через некоторое время Иванов вступил в переговоры с начальником японского гарнизона вице-адмиралом Кобаяси. Тот сразу согласился на капитуляцию и отдал Иванову свой самурайский меч. Однако согласно имеющемуся на этот счет приказу Сталина холодное оружие оставлялось бывшим японским офицерам, и Иванов вернул меч Кобаяси.
С утра 23 августа началось разоружение японского гарнизона. 24 августа в Порт-Артуре сели 6 летающих лодок «Каталина» с десантом моряков Тихоокеанского флота. В десанте находился генерал-лейтенант Евгений Николаевич Преображенский.
Командовал десантом капитан 1 ранга Александр Владимирович Трипольский. Одновременно 12 «Каталин» приземлились в порту Дальний. Всего в обоих десантах было 265 человек. Части 6-й Гвардейской танковой армии были посажены в железнодорожные эшелоны и прибыли 24 августа в Порт-Артур. Вслед за ними на Ляодунском полуострове появились войска 39-й армии.
Они заняли города Инкоу и Гайпин, а на востоке полуострова вошли в город Аньдун. Всего в Порт-Артуре и Дальнем было взято в плен свыше 10000 японских военнослужащих. Целыми и невредимыми были захвачены 2 японских сторожевых корабля - «Хайфэн» и «Хайлун», которые 13 сентября 1945 года переименовали в «Ветер» и «Штиль».
24 июня 1945 года в Москве на Красной площади состоялся первый парад, посвященный победе над Германией в Великой Отечественной войне. Одно из важнейших событий ХХ века о котором многие не знают очень интересные нюансы. Ниже приведены малоизвестные факты о данном параде в котором участвовали 24 маршала, 249 генералов, 2536 офицеров, 31 116 рядовых и сержантов, более 1850 единиц военной техники, победоносно прошедших по Красной площади.
Парад Победы принимал маршал Георгий Константинович Жуков, а не Сталин. За неделю до дня парада Сталин вызвал Жукова к себе на дачу и спросил, не разучился ли маршал ездить верхом. Ему-то всё больше на штабных автомобилях приходится ездить. Жуков ответил, что не разучился и в свободную минуту старается ездить верхом.
– Вот что, – сказал верховный, – вам придется принимать Парад Победы. Командовать парадом будет Рокоссовский.
Жуков удивился, но виду не подал:
– Спасибо за такую честь, но не лучше ли парад принимать Вам?
А Сталин ему:
– Я уже стар принимать парады. Принимайте Вы, Вы помоложе.
На следующий день Жуков поехал на Центральный аэродром на бывшей Ходынке – там проходила репетиция парада – и встретился с Василием, сыном Сталина. И вот тут-то Василий маршала и изумил. По секрету рассказал, что отец сам собирался принимать парад. Приказал маршалу Буденному приготовить подходящего коня и поехал в Хамовники, в главный армейский манеж верховой езды на Чудовке, как назывался тогда Комсомольский проспект. Там армейские кавалеристы обустроили свой великолепный манеж – огромный, высокий зал, весь в больших зеркалах. Именно сюда 16 июня 1945 года приехал Сталин тряхнуть стариной и проверить, не утратились ли со временем навыки джигита. По знаку Буденного подвели белоснежного скакуна и помогли Сталину водрузиться в седло. Собрав поводья в левой руке, которая всегда оставалась согнутой в локте и лишь наполовину действующей, из-за чего злые языки соратников по партии называли вождя «Сухоруким», Сталин пришпорил норовистого скакуна – и тот рванул с места…
Всадник вывалился из седла и, несмотря на толстый слой опилок, больно ударился боком и головой… К нему все кинулись, помогли подняться. Буденный, человек неробкий, со страхом глядел на вождя… Но обошлось без последствий.
Знамя Победы, привезенное в Москву 20 июня 1945 года, должны были пронести по Красной площади. И расчет знаменщиков специально тренировался. Хранитель Знамени в Музее Советской Армии А. Дементьев утверждал: водрузившие его над рейхстагом и откомандированные в Москву знаменосец Неустроев и его ассистенты Егоров, Кантария и Берест прошли на репетиции крайне неудачно – на войне им было не до строевой подготовки. У того же Неустроева к 22 годам было пять ранений, ноги были повреждены. Назначать других знаменосцев – нелепо, да и поздно. Жуков решил Знамя не выносить. Поэтому, вопреки распространенному мнению, Знамени на Параде Победы не было. Первый раз Знамя выносили на парад в 1965 году.
Не раз возникал вопрос: почему у Знамени не хватает полосы длиной 73 и шириной 3 сантиметра, ведь полотнища всех штурмовых флагов нарезались одного размера? Есть две версии.
Первая: полоску оборвал и взял на память 2 мая 1945 года бывший на крыше рейхстага рядовой Александр Харьков, наводчик «катюши» из 92-го гвардейского минометного полка. Но откуда ему было знать, что именно это, одно из нескольких, ситцевое полотнище станет Знаменем Победы?
Вторая версия: Знамя хранилось в политотделе 150-й стрелковой дивизии. В основном там работали женщины, которых летом 1945 года начали демобилизовывать. Они решили оставить себе сувенир на память, отрезали полоску и поделили на кусочки. Эта версия наиболее вероятна: в начале 70-х в Музей Советской Армии пришла женщина, рассказала эту историю и показала свой лоскуток.
Все видели кадры, как к подножию Мавзолея бросают фашистские знамена. Но любопытно, что 200 знамен и штандартов разгромленных немецких частей бойцы несли в перчатках, подчеркивая то, что даже в руки древки этих штандартов брать омерзительно. И бросали на специальный помост, чтобы штандарты не коснулись мостовой Красной площади. Первым швырнули личный штандарт Гитлера, последним – знамя армии Власова. А вечером того же дня помост и все перчатки были сожжены.
Директива о подготовке к параду ушла в войска за месяц, еще в конце мая. А точная дата парада определялась временем, необходимым швейным фабрикам Москвы для шитья 10-ти тысяч комплектов парадного обмундирования для солдат, и сроками пошива в ателье мундиров для офицеров и генералов.
Чтобы участвовать в Параде Победы, надо было пройти жесткий отбор: учитывались не только подвиги и заслуги, но и вид, соответствующий облику воина-победителя, и чтобы ростом воин был не менее 170 см. Недаром в кинохронике все участники парада – просто красавцы, особенно летчики. Отправляясь в Москву, счастливчики еще не знали, что им предстоит по 10 часов в день заниматься строевой ради трех с половиной минут безукоризненного марша по Красной площади.
За пятнадцать минут до начала парада пошел дождь, перешедший в ливень. Распогодилось только к вечеру. Из-за этого воздушную часть парада отменили. Стоявший на трибуне Мавзолея Сталин был одет в плащ и резиновые боты – по погоде. А вот маршалы вымокли насквозь. Промокший парадный мундир Рокоссовского, когда высох, сел так, что снять его оказалось невозможно – пришлось распарывать.
Уцелела парадная речь Жукова. Интересно, что на ее полях кто-то тщательно расписал все интонации, с которыми маршал должен был произнести этот текст. Самые интересные пометки: «тише, суровее» – на словах: «Четыре года назад немецко-фашистские полчища разбойничьи напали на нашу страну»; «громче, с нарастанием» – на жирно подчеркнутой фразе: «Красная Армия под водительством своего гениального полководца перешла в решительное наступление». А вот: «тише, проникновеннее» – начиная с предложения «Победу мы завоевали ценой тяжелых жертв».
Мало кому известно, что эпохальных парадов в 1945 году было четыре. Первым по значимости, несомненно, является Парад Победы 24 июня 1945 года на Красной площади в Москве.
Парад советских войск в Берлине состоялся 4 мая 1945 года у Бранденбургских ворот, принимал его военный комендант Берлина генерал Н. Берзарин.
Парад Победы союзных войск в Берлине устроили 7 сентября 1945 года. Это было предложение Жукова после московского Парада Победы. От каждой союзной нации участвовали сводный полк в тысячу человек и бронетанковые части. Но всеобщее восхищение вызвали 52 танка ИС-3 из нашей 2-й гвардейской танковой армии.
Парад Победы советских войск в Харбине 16 сентября 1945 года напоминал первый парад в Берлине: наши воины шли в полевой форме. Танки и САУ замыкали колонну.
После парада 24 июня 1945 года День Победы широко не праздновался и был обычным рабочим днем. Только в 1965 году День Победы стал праздничным выходным днем. После распада СССР Парады Победы не проводились до 1995 года.
Почему на Параде Победы 24 июня 1945 года одну собаку несли на руках на сталинском кителе?
Во время Второй мировой войны разминировать объекты сапёрам активно помогали дрессированные собаки. Одна из них по кличке Джульбарс обнаружила при разминировании участков в европейских странах в последний год войны 7468 мин и более 150 снарядов. Незадолго до Парада Победы в Москве 24 июня Джульбарс получил ранение и не мог пройти в составе школы военных собак. Тогда Сталин приказал нести пса по Красной площади на cвоём кителе. Согласно некоторым источникам, на великом Параде Победы 1945 года вслед за коробкой сапёров, на руках у солдатa, на кителе Верховного Главнокомандующего, мимо него самого, стоящего на трибуне, торжественно пронесли доблестного четырёхлапого героя войны – раненного пса Джульбарса. Однако в документальной хронике этого нет .
Крайне тенденциозное исследование. Вот по таким книгам судят на Западе о Великой Отечественной войне. Среди плюсов можно отметить два момента: 1) книга легко читается (либо Бивор ловко владеет слогом, либо мастеровитый переводчик попался); 2) при всем обилии используемых источников личного происхождения книга в них не вязнет и не перерастает в подобие хрестоматии (чем страдают книги Макса Хейстингса, который, используя воспоминания очевидцев, погребает под ними всю структуру книги); 3) есть ряд фактов, которые по-новому подсвечивают события Великой Отечественной войны. А дальше идут сплошь минусы. Уже упоминаемые выше источники личного происхождения. Судя по сноскам, Бивор опрашивал участников событий спустя 50 с лишним лет после событий 1941-1942 гг. И тут в любом случае должна была быть произведена критика этих источников. Бивор же частенько принимает их за чистую монету. Да, воспоминания участников вносят интересные штрихи, дополняя отдельные элементы повествования, но порой достигают такого градуса накала, что впору восклицать "Не верю" (как Станиславский). Да и во всех ли нюансах точно воспроизвели ход событий их участники. Здесь невольно вспоминается пример моего дедушки, который в телеинтервью рассказал о своём участие в Великой Отечественной войне одно, а в его наградных документах, который я смог найти (то ли на "Подвиге народа", то ли на "Памяти народа"), значится совершенно иное. И дальше, как говорится, "пошла писать губерния". Бивор порой называет один из корпусов то танковым, то механизированным (тогда как на карте он обозначен механизированным). Ничтоже сумняшеся автор отправляет Рокоссовского на гражданскую войну в Испании (в которой он, как известно, не участвовал). На протяжении всей книги мы отчётливо видим симпатию, которую Бивор испытывает к 6-ой армии Вермахта. Помпезно он описывает её успехи, не скупится на похвалы, когда солдаты Паулюса героически преодолевают сопротивление Красной Армии, и с чувством содрогания, негодования и трогательности Бивор расписывает трудности оказавшихся в "котле" подразделений. Там и обморожения, и голод, и болезни. А уж когда доходит до писем солдат и офицеров домой и подготовки к празднования Рождества, то здесь Бивор так и норовит ввернуть умилительные и душещипательные моменты. Но вы знаете - вот ни разу не жаль тех, кто напал на нашу страну, кто пытался если не уничтожить физически, то низвести до положения рабов население Советского Союза. Хорошо хоть Бивор прямо говорит о том, что солдаты вермахта участвовали в операциях СС на оккупированных территориях и что высшие командиры вермахта знали о том, каков будет характер войны против Советского Союза. Описывая же солдат Красной Армии, автор не скупится на использование чёрной краски: героические поступки скорее исключение; тотальный контроль сотрудников НКВД; наплевательское отношение командиров к своим подчинённым; рядовые солдаты вообще представлены чуть ли не диссидентами (и начальство костерят на чём свет стоит, и анекдоты политические травят); при случае же красноармейцы только и думают о том, как бы дезертировать или перебежать к немцам. Двойные стандарты: немцы - умнички и молодцы, красноармейцы - бездушная масса, призванная страдать. Ещё одной поднадоевшей по ходу чтения шарманкой стало обращение чуть ли не в каждой главе к теме "хиви" (добровольных помощников). Не самый значимый момент, но Бивор упорно педалирует эту тему. Интересно было почитать про взаимодействие немцев и их союзников. Но когда доходишь до моментов, описывающих, как деморализованные и плохо оснащённые румыны героически сдерживают сопротивление Красной Армии, выкашивая цепи красноармейцев и метко подбивая танки, меня, ей-богу, на смех пробирало. Румыны, кстати, у Бивора тоже нереально опытные бойцы. В общем, книга изобилует огромным количеством спорых моментов, которые стоит перепроверить. Не рекомендовал бы данную книгу для прочтения. Возможно, и стоит прочитать, но после ознакомления с более достоверными данными и менее ангажированными авторами.
До последнего дня Никодим Сергеевич сохранял ясный ум и феноменальную память Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
94-летний труженик тыла Никодим Кочергин скончался 4 мая 2026 года в ЦРБ Сальска. По словам его дочери Светланы, две с половиной недели медики отказывали отцу в госпитализации, настаивали на «старческом маразме» и твердили, что ему «ничего уже не поможет». Мужчина очень ждал День Победы, но не дожил до него пять дней.
Корреспондент 161.RU поговорил с дочерью ветерана, чтобы узнать, что произошло с Кочергиным в последние недели его жизни и почему родственники считают, что трагедии можно было избежать.
Ночью 4 мая Светлана сидела у кровати отца в палате терапевтического отделения Сальской центральной районной больницы. 94-летний Никодим Кочергин к вечеру уже не мог пить — дочь поила его с ложечки, а потом он перестал дышать.
— Я пошла в сестринскую и сказала: «Он уже не дышит». Медсестра подошла, проверила пульс, рукой махнула и ушла. Никто ничего не cделал, — вспоминает Светлана.
Никодим Сергеевич Кочергин родился 2 сентября 1931 года в селе Машкино Дмитровского района Курской области. Когда началась война, ему было десять лет. Он пережил оккупацию, подростком помогал возводить капониры и рыть окопы для подготовки Курской битвы, видел Прохоровское танковое сражение. После освобождения территории работал в поле наравне со взрослыми — впрягался в плуг вместо лошади. По словам дочери, до последнего дня ее отец оставался в сознании и очень ждал 9 Мая — своего главного праздника.
Источник: Предоставлено родственниками Кочергина Родственники ветерана уверены, что он был бы жив, если бы врачи вовремя обратили на него внимание и действительно помогли.
«Старческий маразм» и две недели отказов
Несмотря на преклонный возраст, Никодим Кочергин вел обычный образ жизни. В конце апреля 94-летнему мужчине стало плохо: по словам дочери, нарастали отеки, появилась одышка, судороги в ногах, была задержка мочи.
После войны Кочергин окончил землеустроительный техникум в Курской области и Ростовский инженерно-строительный институт. Сначала работал геодезистом, объездил многие регионы, одно время даже трудился в Дагестане в горах. Затем переехал в Егорлыкский район Ростовской области, оттуда в Сальск, там трудился в городской архитектуре, проектировал и строил здания, сам построил свой дом. Работал практически до 85 лет — после чего ушел на пенсию.
Вырезка о Никодиме Сергеевиче из сальской газеты Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
Первую скорую Светлана вызвала 19 апреля. Фельдшер, как утверждает женщина, даже полноценно не осмотрела больного.
— Она только зашла в квартиру, подошла к окну, огляделась. Папа лежит, кричит от боли: он задыхается, болит сердце. А медсестра: «Это у него старческий маразм», — с таким еще надменным видом. Я опешила. Какой маразм? Он все даты помнит, все имена помнит, он лежит и все это слышит, — вспоминает дочь свой разговор с фельдшером.
До последнего дня Никодим Сергеевич сохранял ясный ум и феноменальную память: помнил даты, полководцев, сослуживцев по фамилиям и именам, названия аулов и перевалов, где жил в Дагестане. Много читал, особенно военную историю, любил рисовать и мастерить, играть с кошками. И даже получал поздравления от президента России.
Поздравление от Владимира Путина Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
Как рассказала дочь, кардиограмму так и не сняли, а вместо лечения вкололи обезболивающее.
— Я спрашиваю: «Ну что сделать-то с сердцем?» — «Купите ему обезбол». И уехали. Помощи никакой, — вспоминает Светлана.
Дальше было то же самое. Участковый кардиолог — «не выйдет в ближайшие дни», фельдшер на вызове — «сходите к хирургу». Хирург заявил: «Тут моего ничего нет, надо проверить сердце». Как утверждает Светлана, врачи один за другим повторяли: «Ему уже ничего не поможет, силы уходят».
Состояние мужчины продолжало ухудшаться. Первого мая приехала очередная бригада. По словам дочери, медик снова ничего не сделала, а на просьбу госпитализировать отца закричала: «А что, ты хочешь, чтобы он 200 лет жил?».
«Через четыре дня я уже в ритуальный магазин пойду»
Доведенная до отчаяния, женщина побежала по всем возможным инстанциям.
— Везде, куда ни обратись, помощи нет. Никто ни за что ответственности не несет, и ни к кому отношения не имеет. Не дают ни телефона главврача, ни доктора. Стоишь под дверями кабинетов и администрации, как преступник, пока кто-то не выйдет, — недоумевает Светлана.
Второго мая она наконец дозвонилась на горячую линию Минздрава Ростовской области. Только после этого, как утверждает женщина, приехала новая скорая, ему сделали ЭКГ. Пожилого мужчину, который уже не мог ходить, спускали с четвертого этажа при помощи МЧС.
Пока семья ждала госпитализацию и МЧС, не понимая, примут ли Никодима Сергеевича в больнице, Светлана позвонила дежурному врачу в приемный покой. Тот якобы пообещал: «Приеду в первой половине дня понедельника, посоветуемся, если будут места — госпитализируем».
— Отец уже задыхался, был в критическом состоянии, а врач сказал — осмотрю только через 4 дня. Я ему и сказала: «Через четыре дня я уже в ритуальный магазин пойду». Так оно и получилось, — говорит Светлана.
Второго мая, в субботу, около 17:00 ветерана все-таки положили в ЦРБ. Дочь утверждает: не в кардиологию, а в терапию, хотя у него в анамнезе был острый инфаркт миокарда (перенес в 2009 году — Прим.ред.) и явные признаки кардиологической патологии.
За полутора суток, как вспоминает Светлана, дежурный врач зашел в палату только один раз, просто проверить, капельницу не поставили ни разу, инфузионной терапии не проводили, лечение сердечной недостаточности фактически не начали. На все вопросы, женщине отвечали: «Ждите понедельника, после праздников».
Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
В карте Сальской ЦРБ основной диагноз — сердечная недостаточность, сопутствующий — поражение сердечной мышцы. При поступлении состояние оценили как «средней тяжести». Все документы: медицинская карта, первичный осмотр, кардиограмма и свидетельство о смерти есть в распоряжении редакции.
— Я так добивалась этой госпитализации и так воспрянула духом, когда его положили. Думала: ну хоть что-то. А приехали в ЦРБ — и ничего. Никаких капельниц, никаких уколов. Я всю ночь сидела рядом с отцом, вообще никто не приходил, — вспоминает Светлана.
В 03:20 ночи 4 мая, в понедельник, Никодим Сергеевич перестал дышать. Со слов дочери, медсестра ограничилась проверкой пульса, констатировала смерть и ушла, реанимацию не проводили. А в истории болезни позже подробно описали реанимационные действия, которых на самом деле не было.
За неделю до смерти, когда он начал слабеть, ветеран сказал дочери: «Я, наверное, не доживу до 9 Мая. Я так ослаб за эту неделю». Он не дожил пять дней.
Дальше, по словам Светланы, стало совсем невыносимо: санитарка стала кричать на нее, употребляя нецензурную брань, и потребовала, чтобы дочь сама переместила тело отца на каталку.
— Она орет: «Кого хочешь зови, в морг сама вези». Я говорю: «Да как я его понесу?!» У меня умер отец, а она кричит на меня матом и стоит, подбоченившись, — рассказывает Светлана.
Диагноз, которого не было
Историю болезни, продолжает Светлана, семье выдали с трудом — спустя две недели. Сравнив записи с тем, что она видела сама, родственники нашли целый ряд расхождений.
Так, в 23:30 3 мая дежурный врач, вопреки записи в карте, осмотр, по словам дочери, не проводил и никакого «психомоторного возбуждения» у пациента не было. Время смерти в документах указано — 05:00, хотя дыхание, по информации Светланы, остановилось еще в 03:20. В истории болезни подробно описаны реанимационные мероприятия, которых, как утверждает семья, на самом деле не было.
Кроме того, в карте значится «сахарный диабет II типа», тогда как у Никодима Сергеевича, по словам дочери, его никогда не было: на учете у эндокринолога он не состоял, а домашние замеры сахара были в пределах нормы. Наконец, запись ЭКГ в истории, как считает семья, не совпадало с реальным состоянием мужчины, а кардиограммы, сделанные сотрудниками скорой и врачами уже в больнице — сильно отличались.
Подтвержденных хронических болезней у Кочергина, как рассказывают родственники, никогда не было, он чувствовал себя нормально. Серьезные недомогания были только дважды. В 2009 году Никодим Сергеевич пережил инфаркт, после чего начал принимать поддерживающую терапию. В 2013 году у мужчины обнаружили воспаление легких — он заболел после одной из геодезических экспедиций.
Сразу после смерти, как утверждает Светлана, в больнице и морге стали требовать деньги. Вскрытие, которое по закону должно быть бесплатным, по ее словам, оформили как платную услугу — пришлось оплатить 7 880 рублей в банке (в справке значилось «санитарно-гигиеническая обработка тела»).
Никодим Сергеевич с дочерью Светланой Источник: Предоставлено родственниками Кочергина
— Он мне сказал: «Платите за вскрытие». А потом в чеке написали, что это были «санитарно-гигиенические услуги». Омовение, бальзамирование и одевание ему никто в больнице не делал — это позже сделали сотрудники ритуальных услуг, — говорит Светлана.
Кроме того, сотрудник морга якобы потребовал 5 000 рублей наличными — за хранение тела за ночь. Как утверждает женщина, он пояснил: «Если бы не удостоверение ветерана, было бы на 10 тысяч дороже». Деньги за эту «услугу» мужчина взял в карман, чек не выдал.
По федеральному закону № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан» патологоанатомическое вскрытие в стационаре проводится бесплатно. Платными могут быть только отдельные услуги — например, косметическая подготовка тела к похоронам, — и только с согласия родственников. Чеки на оказание платных услуг в ЦРБ Сальска есть в распоряжении редакции.
Семья считает, что именно ненадлежащее оказание медицинской помощи сотрудниками скорой и ЦРБ Сальска привело к смерти ветерана. Родственники обратились в страховую компанию с просьбой организовать внеплановую ведомственную экспертизу качества медпомощи и подали заявление в Следственный комитет.
— Конечно, можно было бы спасти, если бы что-то делали. А вместо этого приезжает врач и орет. Даже если не брать в расчет клятву Гиппократа — это чисто не по-человечески, — отмечает Светлана.
Редакция 161.RU пыталась связаться с руководством ЦРБ Сальска, чтобы уточнить детали трагедии. На телефонные звонки руководство не ответило. Мы также направили запросы в больницу и областной Минздрав.
Во второй половине дня, когда экипажи были в сборе, командующий Военно-воздушными силами Красной армии генерал-лейтенант авиации Жигарев поставил боевую задачу: совместно с группой самолётов, вылетающих с острова Сааремаа, нанести бомбовый удар по немецкой столице Берлину.
Нас собрали в большой комнате. Лётчики и штурманы экипажей готовились к предстоящей операции, производили необходимые расчёты, прокладывали на картах маршрут к назначенной цели. Вскоре был зачитан приказ, адресованный командиру восемьдесят первой авиадивизии Водопьянову о проведении налёта на Берлин.
Задание воодушевило нас. Однако по различным причинам, и техническим, и оперативным, операция удалась лишь частично. Я был в числе тех, кому в тот августовский день сорок первого года взлететь не удалось. Мой самолёт, перегруженный бомбами и горючим, от земли не оторвался.
Удачно взлетело более десяти машин, но Берлина достигли лишь семь.
Боевое задание было выполнено. Самолёты, поднятые в воздух с острова Сааремаа, прорвались к цели и удачно отбомбились по Берлину. Василий Иванович Щелкунов, Василий Гаврилович Тихонов и Евгений Николаевич Преображенский, ныне Герои Советского Союза, в то тяжёлое для нашей страны время личным примером мужества, высоким лётным мастерством, незаурядными командирскими способностями и хорошей организацией боевой работы впервые доказали на практике возможность бомбардировки немецкого логова — Берлина.
Генерал-полковник Преображенский Е.Н.
Через некоторое время полк снова перебазировался. Местом его дислокации стал аэродром близ Москвы. Боевые удачи нашей авиации бодрили лётчиков. С каждым днём они приобретали боевой опыт, летали уверенней, смелей. Но не всё шло гладко. Бомбардировщики уходили на задание без прикрытия истребителей, и это нередко приводило к печальным последствиям.
Немецкие «Мессершмитты», вооружённые пушками и крупнокалиберными пулемётами, подстерегали наши воздушные корабли и зачастую без особого труда расстреливали их. Ошибок было немало. Ещё не были выбраны тактические приёмы, отвечающие требованиям такой грандиозной войны, какую навязали нам нацисты.
Не было той слаженности, чёткости и организованности, которые придут позднее, когда люди приобретут боевой опыт. Не хватало хороших, прочных, быстроходных машин, без которых немыслимо вести бой с мощной гитлеровской авиационной армадой.
Но было другое. Беззаветная отвага, великая преданность Родине и чувство высочайшей ответственности за судьбу советского народа. Это заменяло всё, чего нам не доставало в первые месяцы.
Заправка Ер-2 топливом
Восемнадцатого сентября сорок первого года нам было приказано вылететь в район города Демянска Новгородской области, произвести разведку и, если будет обнаружено большое скопление вражеских войск, нанести по ним удар, немедленно сообщив по радио о результатах наблюдений.
Вместе с Куликовым проложили на карте маршрут, уточнили все детали полёта, продумали, как лучше подойти к намеченному объекту. Встали рано утром. Было не по-военному — моросил дождь. Мы волновались, как бы плохая погода не сорвала боевой вылет. Но нет, вылет не отменили.
Нагруженный бомбами, наш Ер-2 тяжело оторвался от земли и ушёл на запад. Не сделав традиционного круга над аэродромом, в целях маскировки нам строго-настрого запретили задерживаться над ним даже на минуту. Летим над землёй. Внизу осень, чернеют перелески, извилины оврагов, линии лесополос. На дорогах заметно движение. К фронту идут колонны автомашин. С высоты они похожи на больших жуков, сосредоточенно карабкающихся по раскисшей от дождя земле.
Подлетаем к линии фронта. Раздаётся в наушниках шлемофона голос штурмана Куликова: «Ясно». Для маскировки захожу в облака. «До цели остаётся тридцать минут лёта», — снова докладывает Сергей. Самолёт идёт вниз, пробивая грязные косматые облака. Местами они плывут на высоте шестидесяти-семидесяти метров над землёй. Пролетаю над самыми верхушками деревьев, отыскивая заданный объект. Впервые за войну я увидел нацистов, и то с воздухом. Они ходили по лесу, удивлённо посматривая вверх. Что, мол, за сумасшедшие летают в такую погоду? Нам тоже всё было в диковинку. Мы даже забыли о пулемётах, не стреляли.
Отыскали шоссе. Летим над ним, внимательно просматривая местность. Под крыльями бомбардировщика проносятся мокрые крыши Демянска. Вокруг пустыня. Город словно замер. Здесь погода лучше. Почти в центре — огромное скопление вражеских танков, артиллерии, автомашин. На одной из площадей города выстроились колонны солдат. Очевидно, немцы готовились к походу.
Увидев наш самолёт, немцы стали разбегаться в разные стороны. «Бросай бомбы», — командую штурману. «Зайди ещё раз», — просит Куликов. «Это тебе полигон, что ли?» — «А», — сердито кричу Сергею, но тот невозмутим. «Развернись, пожалуйста, — просит он, — дай рассмотреть». Докладываю командованию о своих наблюдениях и вновь беру курс на цель.
По самолёту открывают ураганный огонь зенитки. «Здесь, видно, скопились большие силы фашистов», — шепчу сам себе. Снаряды рвутся слева, справа, спереди, сзади. Маневрировать нельзя. «Открываю бомболюки», — докладывает Куликов.
Теперь его воля. Он ведёт прицеливание, командует, куда и на сколько градусов довернуть самолёт. «Чуть правее, один градус», — слышу его голос. «Так, так, держи. Хорошо. Теперь левее, градуса на полтора. Стой! Отлично!» Спокойствие штурмана передаётся и мне. Я крепче сжимаю штурвал. Самолёт, как грузчик, сбросивший из плеч тяжёлую ношу, облегчённо вздыхает и рвётся вверх. Пора отходить!
Вдруг раздаётся оглушительный треск. В нашу машину попадает снаряд. Через мгновение ещё два удара один за другим затрясли самолёт. «Товарищ командир!» — кричит Александр Панфилов. «В кабине полно дыма, что-то горит».
«Ну», думаю, конец. «Отвоевались». Решение созревает мгновенно. Притворяюсь сбитым. Кладу машину на крыло, чтобы быстрее потерять и без того не ахти какую высоту. Кстати, позже я часто пользовался этим приёмом. Делал вид, будто меня подбили. И всегда мне удавалось обмануть немецких зенитчиков. «Саша, выводи», — предупреждает Куликов. «Земля близко».
Манёвр удаётся. Я выравниваю самолёт и беру курс на восток. Стрелок и радист успевают погасить пожар в кабине, но возникает новая опасность. Появляются перебои в работе правого мотора. Ещё над целью он потерял половину мощности.
Упали обороты. Самолёт начинает трясти. Вся надежда на левый мотор. Он работает хорошо, но дотянет ли до своей территории? Дотянул даже до аэродрома, а когда приземлились, многие ахнули, осмотрев бомбардировщик. Потрёпан он был изрядно, чтобы не сказать изрешечён.
Две дыры в кабине стрелков, множество мелких пробоин фюзеляжа, отбит один киль с рулём поворота, повреждены бензобаки. То, что колёса разбиты пулями или осколками снарядов, я почувствовал сразу же после приземления. Самолёт как-то непривычно вилял хвостом, клонился на нос, а когда скорость уменьшилась, его стало трясти и бросать в разные стороны. Но наконец мы остановились.
К самолёту подъехала автомашина. Построив экипаж, я подбежал к командиру полка, чтобы доложить о выполнении боевого задания. Но полковник Новодранов жестом показал на стоявшего рядом с ним подполковника. Он был высокого роста, худощавый, с приветливой улыбкой и добрыми глазами. Так состоялось наше первое знакомство с новым командиром дивизии, подполковником Головановым, очень обаятельным и опытным командиром. Это было восемнадцатого сентября сорок первого года. На лётном поле подмосковного аэродрома.
Вскоре подошёл трактор. Техники зацепили трос и потянули наш самолёт на стоянку для ремонта. Новый командир дивизии сопровождал нас, задавал вопросы, расспрашивал о полёте. Больше всего Александра Евгеньевича интересовало, как мы в плохую погоду отыскали цель, как вышли на свой аэродром, какие средства и способы навигации для этого использовали.
Помню, после разговора с Головановым наш штурман Куликов долго удивлялся, откуда у Александра Евгеньевича такие глубокие познания средств и способов радионавигации. «А ты, Саша, в этом деле слабак», — упрекал он меня. И действительно, он был прав.
Вскоре мы узнали, что Голованов был начальником Восточно-Сибирского управления ГВФ, где авиация работала в суровых условиях севера. Сам он много летал, приобрёл богатый опыт.
Перед самой войной мы начали осваивать ночные полёты и обучаться пилотированию по приборам. Но основная масса экипажей бомбардировщиков в первые дни войны ещё слабо была подготовлена к таким полётам. Вскоре лётные экипажи полка освоили это сложное дело.
Мы научились летать днём и ночью, в облаках и за облаками. Наши штурманы и радисты умело использовали наземные радиопеленгаторы, как свои, так и противника. Немного забегая вперёд, скажу, что мы в дальнейшем успешно использовали работу радиостанций, расположенных в крупных немецких городах, для выхода на цель при полётах вне видимости земных ориентиров.
Следует заметить, что описанный мною полёт также проходил в сплошной облачности. Мы снижались только в районе цели, чтобы получше сориентироваться и провести прицельное бомбометание. Благодаря хорошей подготовке всего экипажа самолёта нам удалось успешно выполнить боевое задание. Однако наш самолёт, получив немало серьёзных повреждений, стал на ремонт.
«Ах ты, мать честная!». — воскликнул техник Николай Борчук. — «Вот так изрешетили». Впрочем, пусть лучше такой в дырках, чем никакой. Да, пусть подбитый, искорёженный, на одном, как говорили мы, крыле, но пусть вернётся домой.
Бомбардировщик Ер-2
Таково желание каждого из нас.
Но всё чаще и чаще это желание не сбывалось, и выходили из строя машины, гибли друзья. Не вернулись на аэродром экипажи Хохлова, Нечаева. Тяжело, невозможно мириться со смертью товарищей. Но война есть война. Она всё более ожесточала нас, учила ненавидеть. Защищать Родину от нацистской нечисти — это единственное моё желание. Никакой пощады захватчикам.
Мы рвались в новый полёт. «Товарищи, родные мои», — обратился я к технику Николаю Борчуку и механику Василию Овсиенко, — «Поднатужьтесь, ускорьте ремонт». И вот через несколько дней самолёт снова готов к боевому вылету.
Меня и Куликова вызвали в штаб полка. «Ваш налёт на Демянск был успешным, — сказал полковник Новодранов. — Врагу нанесён чувствительный урон. Сейчас вам предстоит более дальний полёт. Надо разбомбить железнодорожный узел Псков.
Там скопилось много эшелонов с живой силой и техникой противника». Псков — это уже не близко. Затем Смоленск, Унеча... участились ночные полёты. На Витебск мы летали дважды. Нас сильно обстреливала артиллерия, атаковали истребители, но бомбы всегда попадали в цель.
Мы снова готовились лететь ночью в тыл врага. Теперь объект для бомбового удара — древний Новгород. По данным разведки, на одноимённой железнодорожной станции сосредоточено много военных грузов противника.
В воздух, один за другим поднимаются бомбардировщики. Подходит моя очередь. Начинает моросить неприятный осенний дождь. Сгущается мгла. «Взлетишь?» — совсем не по-военному спрашивает командир полка. «Взлечу, конечно», — отвечаю как можно бойче. У самого сердце колотится, не видать ни черта.
Выруливаю на старт. Самолёт набирает скорость, нехотя отрывается от земли, вслепую прорезает мокрую тьму. Потихоньку, с маленьким креном, как у нас говорят, «блинчиком», разворачиваюсь и ложусь на заданный курс. Лечу, будто иду над пропастью по узкому бревну...
Конец отрывка воспоминаний генерал-лейтенанта Молодчего А.И. Вторая часть будет опубликована позже
Конструктор бомбардировщика Ер-2 Ермолааев В.Н. за работой
Я смутился и, даже, кажется, покраснел. Он был старше по званию и возрасту. Думал, откажется. Но штурман, видимо, заметив моё смущение, неожиданно широко улыбнулся и протянул мне руку: «Не возражаю, товарищ младший лейтенант». Мы познакомились. «Куликов». — «Молодчий».
Подполковник Куликов С.И. Штурман экипажа А.И. Молодчего
Сергею Ивановичу Куликову было двадцать восемь лет, а мне недавно исполнился двадцать один. Родился он в Ленинграде в семье железнодорожника. После окончания семилетки учился в ФЗУ при фортепианной фабрике «Красный Октябрь». Работал краснодеревщиком.
В тридцать втором году по путёвке комсомола поступил в лётно-техническую школу. Служил в Дальневосточной армии авиационным техником. Затем окончил штурманские курсы, участвовал в боях с японцами у озера Хасан, воевал с белофиннами. Я привёл эти скупые биографические данные лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько богаче моего был жизненный опыт штурмана Куликова.
А у меня за плечами лишь школа, авиамодельный кружок, аэроклуб, военная лётная школа в Ворошиловграде да несколько лет службы в бомбардировочной авиации. Маловато, очень даже немного. Да и не мог я достичь большего в свои двадцать лет. Сработаемся ли мы с Сергеем Куликовым? Я надеялся, что сработаемся.
К нам в экипаж был зачислен стрелок-радист Александр Панфилов, строенный широкоплечий парень родом из Оренбургской области. Был самым старшим из восьми детей в семье. До службы в армии учительствовал в сельской школе. Саша рассказал, что его отец и четыре брата находятся на фронте. Сам он до прибытия в наш полк уже успел сделать несколько боевых вылетов.
Четвёртым в экипаже стал воздушный стрелок, старший сержант Алексей Васильев, высокий блондин с симпатичными ямочками на щеках, что делали его лицо очень милым. Сосредоточенный и настойчивый Серёжа Куликов, улыбчивый и застенчивый, словно девушка, Лёша Васильев, аккуратный и деловитый Саша Панфилов были не похожи друг на друга, но сдружились они быстро. Уже через несколько дней наш боевой экипаж действовал слаженно, уверенно. «Прекрасные хлопцы», - часто думал я, невольно любуясь своими новыми друзьями.
Сергей оказался великолепным штурманом. Он тщательно готовился к каждому тренировочному полёту, учитывая все мелочи, прокладывая маршрут, внимательно изучал все характерные ориентиры, заранее продумывал, как поступить в случае потери ориентировки на том или ином участке.
Находясь в воздухе, наш Серёга Куликов не терял зря ни единой минуты. Тренировался. При помощи средств радионавигации определял место нахождения самолёта, выбирал наиболее удобные курсы следования. Сергей знал: от штурмана зависит многое, и основательно готовился к предстоящим боям. Я, в свою очередь, кроме отработки техники пилотирования, изучал боевые возможности Ер-2.
Ер-2 лейтенанта Гайворонского и его экипаж. 18.10.1941 г. этот Ер-2 был сбит, однако экипаж смог вернуться в часть
Наконец пришёл и наш черёд. Десятого августа сорок первого года ранним утром в полк прилетел наш комдив Водопьянов. О героических подвигах Героя Советского Союза Михаила Васильевича Водопьянова знали тогда от мала до велика. Полёты на спасение челюскинцев, полёты с посадкой на Северном полюсе прославили Водопьянова, сделали нашим кумиром. До этого мало кому из нас посчастливилось встречаться, разговаривать с ним, а уж служить в дивизии, которой командует такой замечательный человек, мы считали для себя счастьем.
На аэродроме выстроен полк. В первой шеренге командиры кораблей, лётчики. Во второй — штурманы. За ними стрелки-радисты, воздушные стрелки, техники самолётов, механики, мотористы и другие. Строй замер в приподнятой торжественности. Всем хотелось увидеть легендарного Михаила Водопьянова.
В этот день командир полка громче обычного подал команду: «Смирно! Товарищ комдив», — доложил он, — личный состав четыреста двадцатого авиационного бомбардировочного полка особого назначения построен. Командир полка полковник Новодранов». Перед строем, как это принято в армии, комбриг громко произнёс: «Здравствуйте, товарищи!» Не успело прогреметь ответное приветствие, как стоявший в первом ряду старший лейтенант Хохлов, недавний пилот Аэрофлота, опередил всех: «Моё почтение», — негромко, но чётко сказал он.
От неожиданности все замерли с открытым ртом, а потом в один голос захохотали. Первое мгновение казалось, что Михаил Васильевич растерялся. Но когда смех утих, он сказал: «Хохлова я знаю, отличный пилот. Это в настоящее время главное. А здороваться в строю, я надеюсь, он скоро научится».
Затем разговор пошёл о том, что времени для дальнейшего обучения больше нет. Немецкая авиация бомбит наши города. Гибнут тысячи советских людей. Полк для выполнения боевых задач перебазируется поближе к Ленинграду. В связи с этим было приказано всем экипажам находиться у самолётов в полной боевой готовности и ждать команду. Она поступит с пролетающего над нами самолёта У-2. Из задней кабины человек махнёт рукой. Это и послужит сигналом для взлёта полка. Примитивный вид связи, не правда ли? Но всё же было условлено, что приказ на вылет будет передан именно таким способом. Комдив улетел, и мы стали ждать.
Проходит час, полтора. В небе действительно появляется У-2. Летит прямо над нами, на небольшой высоте, и кто-то из задней кабины машет рукой. По самолётам раздаётся долгожданная команда. Мы быстро взлетаем, строимся в кильватер трёх эскадрилий и берём курс на соседний аэродром, где должны были пристроиться к полку тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.
Бомбардировщик ТБ-7
К нашему удивлению, на аэродроме ни малейшего движения. Самолёты на приколе. Незаметно никаких признаков взлёта. Сделав круг над аэродромом, ведущий первой эскадрильи, капитан Степанов, ложится курсом на Ленинград. За ним разворачивается вторая эскадрилья под командованием Брусницына. Третью веду я, следуя за ними.
Первый час полёта проходит хорошо, а дальше преграждает путь то, чего многие из нас ещё побаивались. Впереди, сколько видит глаз, сплошная стена облаков. Обойти её нельзя. И эскадрилья Степанова, не разомкнувшись, сходу врезается в клубящуюся массу и исчезает в ней. Капитан Брусницын решает набирать высоту.
Ведомые им самолёты, размыкаясь, тоже попадают в облака, пытаясь пробиться сквозь них снизу вверх. Я же со своей эскадрильей иду на снижение. В течение пятнадцати-двадцати минут мы летим под облаками. Затем нас стало прижимать к земле. Высота уже пятьдесят метров. Полёт строем дальше продолжать нельзя.
Покачиванием самолёта с крыла на крыло даю экипажам команду разомкнуться и действовать самостоятельно. Некоторое время летим на бреющем, но видимость настолько плохая, что мы каждую секунду рискуем столкнуться с землёй. Под крылом самолёта мелькают деревья, столбы, линии электропередач, какие-то строения, а впереди ничего не просматривается.
В такой сложной обстановке мне ещё не приходилось летать. Даю команду штурману: «Иди в нос и подсказывай мне». Через минуту в шлемофоне раздаётся голос Куликова: «Ничего не вижу. Саша, давай лезь вверх. Там всё-таки поспокойнее». Легко сказать — лезь вверх. А может быть, мне в настоящих облаках и летать-то не приходилось.
Ну разве что в аэроклубе однажды. Как-то забрались мы с Колей Ануфриенко, дружком моим по клубу, в облака, а из них вывалились хвостом вперёд. Хорошо, самолёт нас выручил, сам вошёл в нормальное положение. Но сейчас иного выхода не было. Надо было лезть вверх.
Перевожу бомбардировщик в набор высоты. В облаках без привычки темно. Двести, триста, четыреста, пятьсот метров. Они даются с трудом. Через некоторое время немного освоился, взял себя в руки. Я же учился летать по приборам вслепую. Но, правда, это было не в естественных метеорологических условиях, а под колпаком. Но и это теперь пригодится.
Постепенно курс пришёл в норму. Наконец, на высоте четыре тысячи двести метров, выходим в чистое небо. Облака под нами. Экипаж облегчённо вздыхает. Первый прорыв облачного фронта прошёл удачно.
Но охватывает тревога за ведомых. Где они? Что с ними? «Товарищ командир, вижу два самолёта слева и три справа. Один за нами», — добавляет Саша Панфилов. «Два спереди», — сообщает Куликов. Где-то на траверзе озера Ильмень облака словно кто-то обрезает ножом. Внизу блестит под солнцем озёрная гладь. «Слева по курсу Новгород», — докладывает штурман. Продолжаем полёт. Конечная цель — город Пушкин Ленинградской области. Здесь должны собираться самолёты нашего полка и полка тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.
После посадки на аэродроме города Пушкин мы не досчитались одного самолёта. Как стало известно позже, лётчик в облаках потерял пространственное положение, и экипаж Петелина потерпел катастрофу. Командир экипажа чудом остался жив, долго лежал в госпитале, но в полк так и не вернулся.
Во второй половине дня прибыл и полк самолётов ТБ-7. Капитан Степанов, как ведущий первой эскадрильи, в отсутствие командира полка выполнял его обязанности. Он доложил комдиву о результатах перелёта. «А кто вам разрешал его?» — резко спросил комбриг Водопьянов.
Капитан Степанов с недоумением посмотрел на командира дивизии: сигнал-то получили с самолёта У-2. «Условлено-то было, но я никакого У-2 не посылал и приказа о вылете не давал». Вскоре выяснилось, что пролетавший над аэродромом самолёт У-2 был случайным, и что рукой махал, очевидно, пассажир в знак приветствия.
Друзья, всем большой привет. Представляю вашему вниманию мемуары дважды Героя Советского Союза Александра Молодчего, который в первый год войны воевал на бомбардировщике Ер-2.
Бомбардировщик Ер-2 сбрасывает бомбы на цель
Воспоминания генерала Молодчего были взяты мной в работу из-за уникального опыта автора, поскольку Ер-2 был относительно редким самолётом, и, конечно, мне было интересно узнать, как на нём воевали. Желаю вам приятного чтения.
Второй день войны, утро 23 июня 1941 года. На аэродром прибежал посыльный: «Лейтенантов Малинина, Полежаева, Нечаева, младших лейтенантов Молодчего, Гаранина, Соловьёва — в штаб полка», — быстро передал он, став по команде «смирно».
Прибыли в штаб, а там уже командиры эскадрилий, капитаны Степанов и Брусницын — опытные лётчики, пользующиеся большим авторитетом в полку. Михаил Брусницын воевал на Халхин-Голе. Об этом свидетельствовали шрамы на обгоревшем лице и орден Красного Знамени на гимнастёрке.
Разговор в штабе полка был коротким. Нам вручили пакеты и приказали выезжать сегодня. Через час вся наша группа сидела в вагоне пассажирского поезда, шедшего на Воронеж. Мы направлялись в распоряжение полковника Новодранова, формировавшего бомбардировочный авиаполк особого назначения.
К утру мы были на месте. Перед нами сразу же поставили задачу в короткий срок освоить новый тип самолёта — Ер-2. Тренировки начали на воронежском аэродроме, руководил ими сам командир полка. Вскоре Николай Иванович Новодранов стал для нас непререкаемым авторитетом. И не только как командир.
Все полюбили его как человека. Высокий, стройный, красивый полковник Новодранов импонировал нам и вызывал восхищение. Летать он начал десять лет тому назад. Сначала рядовым лётчиком, затем командиром эскадрильи. Во время войны с финнами Николай Иванович уже командовал полком и за боевые заслуги был награждён орденом Ленина. Мы служили под его началом, учились у него лётному мастерству.
Самолёт Ер-2 молодого конструктора Ермолова был взят на вооружение до окончания государственных испытаний в связи с начавшейся войной. В мирное время над ним бы ещё долго колдовали: выявляли и устраняли недостатки, недоделки, дотягивали, совершенствовали машину.
Но вот началась война.
Ер-2 на аэродроме
Она торопила. Чтобы противостоять немецкой воздушной армаде, требовались самолёты. По-настоящему испытывать новый бомбардировщик, по сути, довелось нам.
Было нелегко. Мы учили летать на Ер-2 и в то же время учились сами. Сложность этой воздушной учёбы заключалась в том, что каждый из нас всё время решал уравнения со многими неизвестными. Никто заранее не мог предвидеть, что именно может привести к аварии. Многим лётчикам недавно сформированного полка самолёт Ер-2 понравился. Машина неплохая, но вот осваивать её приходилось в спешке. Отсюда ошибки, приводившие не только к потере техники, но и людей, специалистов.
Самолёт Ер-2, как и любой другой, получающий путёвку в жизнь, разумеется, имел свои загадки. Иногда, вопреки всем расчётам, сваливался на крыло. Но в процессе освоения этот недостаток был устранён. Машина нуждалась в более мощных двигателях. Их готовила отечественная промышленность, но в серийное производство они ещё не вошли.
Особенно сказывалось это при взлёте с полным полётным весом. Самолёту, перегруженному бомбами и горючим, для взлёта длины аэродрома было недостаточно. В этом смысле преимущество перед ним имели другие самолёты, даже тяжёлые ТБ-7.
Был ещё один дефект у Ер-2 — самовозгорание двигателей. Бились над этой проблемой многие конструкторы, прибывшие из Москвы, местные инженеры, эксплуатационники. Шли тренировочные полёты.
На сей раз самолёт пилотировал Василий Соловьёв. Он уже заходил на посадку, когда загорелся мотор. Но Соловьёву всё же удалось посадить горящую машину. Произвели тут же тщательный осмотр моторов. Причина неясна. Времени оставалось в обрез. Полк должен был приступить к боевой работе. Пошли на вынужденный риск: заменили обгоревшие капоты и, вопреки всем инструкциям и наставлениям, снова в воздух. Машина набрала высоту. Казалось бы, опасность миновала, но снова на двигателе вспыхивает пламя. Превосходный лётчик Василий Соловьёв и на этот раз удачно приземлился.
Но кроме членов экипажа из машины вышел механик. К сожалению, я уже не помню его фамилии. Оказывается, как и конструкторы, он упорно искал причину самовоспламенения, всячески стараясь на практике проверить предположение учёных.
Забравшись в самолёт, он спрятался в фюзеляже за бензиновыми баками. В полёте внимательно наблюдал за поведением двигателей. Вначале всё шло нормально, но как только лётчик убрал газ и перевёл машину на планирование, предположение тотчас подтвердилось: из-под моторных клапанов начали просачиваться пары бензина.
Причина воспламенения ясна.
Пары скапливаются в закапотном пространстве и воспламеняются. После посадки механик точно указал место, где это происходило. Виноваты во всём дренажные трубки карбюраторов. Они были выведены под моторные капоты двигателей. Дренажные трубки удлинили, и пары бензина стали выходить в атмосферу.
История Великой Отечественной войны знает множество подобных примеров, когда солдатская смекалка, отвага, преданность делу помогали найти наиболее краткие пути к решению самых сложных боевых и технических задач.
Дальнейшее освоение нового самолёта лётным и инженерно-техническим составом прошло нормально. Переучиванием руководил полковник Новодранов. «Машина сложная, строгая. Думайте в полёте, не отвлекайтесь, изучайте каждую её особенность», — наставлял он молодёжь. Опытный авиатор Иван Фёдорович Андреев, пользовавшийся у нас большим авторитетом, переиначил известную поговорку. Когда-то говорили: «Не ошибается тот, кто не работает». А он применительно к условиям лётной работы говаривал: «Кто ошибается, тому уже не работать».
В полк особого назначения Андреев пришёл из гражданского воздушного флота, а ещё раньше работал он в одной из московских типографий. Летал Иван Фёдорович уже десять лет. Вначале производил аэрофотосъёмки местности, затем перешёл в транспортную авиацию, работал на внутренних и международных линиях Аэрофлота.
Кстати, Иван Фёдорович Андреев замкнул, как говорят, круг авиасвязи между Германией и Советским Союзом. Вечером 21 июня сорок первого года он привёл свой самолёт из Берлина в Москву, имея на борту всего лишь трёх пассажиров. Это был последний мирный рейс из немецкой столицы.
Ночью началась война.
Андреев одним из первых и в совершенстве освоил ночные и слепые полёты. Умело пользовался новыми пилотажными приборами и средствами радионавигации. И здесь, в полку, он выполнял всё более сложные задания. Мы многому научились у него. Я, Алексей Гаранин, Семён Полежаев, Василий Соловьёв расспрашивали Ивана Фёдоровича о различных деталях полётов на дальние дистанции, как вслепую пилотировать самолёт, как вести ориентировку.
Постепенно приходил опыт, мы обретали самостоятельность. Полковник Новодранов контролировал наши действия неустанно, учил, подсказывал, поправлял. От его зоркого взгляда не ускользала малейшая наша оплошность, но мы на него не досадовали. Из Воронежа полк перебазировался и влился в состав дивизии тяжёлых бомбардировщиков, которой командовал прославленный лётчик Водопьянов.
Генерал-майор Водопьянов М.В.
Тренировки не прекращались. Необходимость их стала ещё более очевидной, когда Новодранов вернулся из Москвы и сообщил нам: «Ставка Верховного командования возлагает на нас ответственную задачу. Совершать налёты в глубокий тыл врага, бомбить его важнейшие объекты: заводы, железнодорожные узлы, аэродромы. Придётся покрывать расстояния, ещё недавно считавшиеся рекордными. Преодолевать сопротивление сильной противовоздушной обороны противника».
По радио и в печати ежедневно сообщалось о зверствах немцев, массовых расстрелах советских людей. Погибшие звали к мести, расплате. Наши ребята взрослели, становились более серьёзными. Исчезла залихватская удаль. Суровые и беспощадные будни войны заслонили собой романтическое представление о лёгких схватках с врагом.
Мне дали новенький Ер-2, но постоянного экипажа ещё не было. В это время в полк прибыли два штурмана. «Выбирай любого», — сказал мне командир. Я подошёл к одному из них, старшему лейтенанту, чем-то он сразу мне понравился, и прямо спросил: «Будете летать со мной?» Штурман серьёзно и как-то недоверчиво посмотрел на меня.
